Караван

1

Немного весеннего Израиля

Настя ЯРОВАЯ

 

… а когда я тебе рассказываю про то, что хочу пожить в фургончике, ты смеешься мне в лицо и говоришь: с ума сошла? В караване жить невозможно: летом сдохнешь от жары, зимой – от холода, а кондиционер в него будет золотой! В вагончике она пожить захотела, романтики испытать!..

Вовсе нет, отвечаю я. Романтики у меня в жизни было дополна. Походы по Байкалу и на Хамар-Дабан. А путешествие из Иркутска до Адлера через всю страну – шесть дней в плацкартном вагоне в летнюю жару, с дембелями, быстрорастворимой синтетической вонючей лапшой, туалетом, закрытым на санзону — «а надо было раньше вам позаботиться!»… Нашла тоже, чем меня пугать: вагончиком в Иудейских предгорьях! Не забывай, откуда я родом: Сибирь – край каторжников, и менталитет тут у народа суровый, да и быт легким не назовешь.

Нет, ну ты скажи: зачем тебе это? – поднимаешь ты обычно брови, изображая крайнюю степень удивления. Или, скажем проще и сермяжнее: на фига?

В самом деле.

В Израиле у меня друзья и знакомые. Многие из них прямым текстом говорили: приезжай, живи! Хочешь – с парнями на лето, море рядом, у нас гостевая комната. Тебя нынешним летом ждать? — спрашивала Клара, — я снова в Москву, к племяннице, за Моней приглядишь заодно… И я уж не говорю про родных, которых традиционно неловко смущать и теснить (хотя попробуй я принять чье-нибудь приглашение, представляю, что услышу в ответ: Нет, ты скажи!! Тебе у нас плохо, да?..)

Мне у вас хорошо. А зачем мне нужен вагончик, я и сама понять сейчас пытаюсь…

 

Впервые я попала в Иерусалим поздним вечером. Вернее, не так уж было и поздно – всего часов девять-десять. Но для юга это время уже называется ночь. Светили, как положено, фонари, нарастал месяц (которому меня сразу же научили показывать горсть монет), мы шли, как я сейчас понимаю, по Яффо, потом свернули на площадь кошек. Плыл кальянный дым, иврит звучал музыкой и пока еще не раскладывался в ухе на отдельные слова… Старый город, Яффские ворота, Котель, пунктиры и конспекты любого путешествия очевидны и привычны, как шершавые древние стены: прикасаешься к ним – и это удерживает тебя в мире реальности. А то так и улетел бы – вслед за ракетой иерусалимского синдрома, который развивается у всех по разному, формы имеет причудливые, но если уж синдром – то мгновенный. Малых ран в данном случае – не бывает.

Не уверена, что я посмела бы жить в Иерусалиме. Но где-то поблизости… Чтобы иметь возможность – раз и приехать, пройти пешком под струнным мостом и решить, куда отправиться…

Однажды я придумала длинный маршрут: по Яффо дошла до Старого города, но двинулась не к привычным Яффским воротам, а повернула налево и, обойдя город до Львиных ворот, поднялась на Масличную гору. Впервые увидела самый известный вид, который штампуют на всех открытках и путеводителях: золотой купол и белесое от жары небо. Обратно прошла город насквозь – по Виа Долороса. Потом, покинув стены, через Нахлаот дошла до горы Герцля, откуда пешком спустилась в Кирьят-Йовель. Маршрут выходного дня. Дальше можно было пешком уйти в Эйн-Карем, где как-то раз обнаружилась улочка с чудесным названием – Мадригот Ган Эден. Причем эти самые «мадригот» (ступени) вели вовсе не наверх, как можно было бы предположить, а вниз. И райский сад совсем не впечатлил.

У нас в Сибири, например, хорошо растет ранетка. Крупный ее сорт обычно называют райские яблочки. Чего-то яблочки у вас мелковаты! – А какой рай, такие и яблочки… В итоге оказалось, что и настоящий Ган Эден (по версии Эйн-Карема) тоже не то, что бы уж сильно походил на рай, который обычно рисуется в голове.

Да настоящий ли рай я видела? Тот еще вопрос для нас, материалистов со стажем. Вот и выходит: рай не видела, а что видела – сама не пойму.

Описывать Иерусалим (тем более, не в первый раз) – занятие неблагодарное. Обычно рискуешь свалиться то в плоскость привычного, а то и в пошлость неуместного. Повторяться – не хочется, промолчать – не можется. Так всегда, когда пытаешься посмотреть без розовых очков. И без солнцезащитных, и без диоптрий тоже: город требует твоего собственного взгляда твоими собственными глазами – то прищуренными на свет, на хамсин, то — широко распахнутыми в бархат ночи, когда каждый зрачок сверкает черным глянцем, превращая глаза в маслины.

Ох и ах, какие маслины я вижу и обязательно пробую на всех возможных базарах, что попадаются в поездках по стране. До сих пор не понимаю разницу между маслинами и оливками. Но вот черные мне хочется называть так. Положишь ее в рот и – рассматриваешь людей, что вокруг тебя и вдруг понимаешь какую-то непонятную мысль: я – дома.

Все не то и все не так, если ты – турист. Туристических ощущений и восторгов не достаточно, чтобы понять мир. И даже если прожить в нем какое-то время.

Сначала я придумала: вот можно прожить в стране три месяца. Если я проживу это время – я что-то пойму. Ок. Лето 2014 года я провела в Израиле и специально, как по заказу, 50 дней из 67 тут шла война. Как говорится: чтоб два раза не вставать. Мне на деле показали бомбоубежище, мчащийся амбуланс, белые облачка взрывов в небе, дали послушать сирену и крики людей на улице. Улыбающиеся солдаты в бронетранспортере, что махали нам рукой. Пограничники на посту в районе Вифлеема, угощавшие нас сладостями… С полным правом я могла бы повторить тогда вслед за Анной Андреевной –

Нет, и не под чуждым небосводом,

И не под защитой чуждых крыл, —

Я была тогда с моим народом,

Там, где мой народ, к несчастью, был.

 

Потом я сделала снова книжку (такой способ познания, а заодно рубежная вешка – считать время и переосмыслять события книгами). И в очередной раз поняла, что я ничегошеньки не поняла. Разве можно осознать Иерусалим через такие кочевничьи набеги? Разве можно ощутить его вершину своими скифскими глазами?

Когда у тебя возникает вопрос: идешь в библиотеку, зарываешься в книги, спрашиваешь людей знающих, и в тебе рождается ответ.

Когда у тебя появляется запрос, он обычно движется по известному пути: от хочу до могу. А тут алгоритм действия простой: бери и делай. Как в старом добром мультике: мой друг Пишичитай. Пиши, читай – и постепенно ответы в тебе родятся. Но все это будет слишком эмпирически, умозрительно.

Можно все знать про Старый город, выучить все его маршруты наизусть, прослушать лучших экскурсоводов и самому сыпать энциклопедическими знаниями. И что? Разве это будет говорить о том, что ты ПОНЯЛ город?

Разве твое присутствие в стране в минуты трудности, дает тебе право цитировать Ахматову?

Нет.

Ты все равно – не внутри. Ты прохожий. Транзитный пассажир.

И что же теперь делать, если понять все-таки хочется? (Вопрос «зачем хочется?» откладываем в сторону как бессмысленный. Потому что этот вопрос не касается только Иерусалима, Израиля, он – общий. Точно так же мне хочется понять Прагу в своей жизни и недавний Париж!)

 

Нынешней весной мы ездили в Хеврон. Пресловутый Западный берег реки Иордан – выражение-красная тряпка для мирового сообщества. Население: под двести тысяч палестинцев и 800 евреев. Вопрос: они зачем там живут? Там, где так опасно и непросто. Зачем живут люди в поселениях на так называемых «территориях»? Почему они подвергают опасности свои жизни и жизни своих детей?! Ведь ответ якобы очевиден: надо держаться подальше, не дразнить и без того разъяренного быка…

Но дело в том, что они – не дразнят. Они считают эту землю своей. Они внутренним знанием знают, что она принадлежит им. А когда так – какие могут быть вопросы? В твоей квартире поселился чужой: ходит в твой туалет, ест из твоих чашек, выкинул из твоего шкафа твои вещи и забил его своими… Да, у тебя есть две возможности: смириться и отползти или продолжать отстаивать свое право на СВОЙ дом.

Русская народная сказка: была у зайчишки избушка лубяная, а у лисицы – ледяная… Все мы помним, чем закончилось. Но это – русская народная сказка. Евреи же знают, что никакой петушок не придет выгонять лисицу. Надо действовать самому. При этом речь не идет про выгнать. Речь идет про жить на своей земле.

Как понять эту тонкую разницу? Как осознать ее, прочувствовать, прожить внутри себя, чтобы ответ появился?

Когда я иду по Иерусалиму, я ничего не хочу понимать. Время внутри меня останавливается – и я просто иду по Иерусалиму.

Когда я покидаю город, начинаю думать.

И вдруг мне приходит в голову очередная мысль-идея. Так уже бывало: когда мне придумалась первая книга о стране, потом – желание прожить здесь целое лето, затем еще одна книга и новое желание – пройти свои 600 километров по знаменитой Всеизраильской тропе. Я понимаю, что это не так просто технически, но в свой следующий приезд я хотя бы начну…

Мне приснился сон.

 

я закрываю глаза

и вижу:

на холме там, где по старым камням

ползет лоза,

стоит домик с плоской крышей.

не домик – фургончик,

вагончик,

маленький, небольшой,

на двух человек, не больше

и наверное, как и положено,

на колесах,

чтобы его можно было перевозить с места на место,

чтобы к нему не возникало вопросов.

и в этом домике – я

 

я сплю.

пять утра – и солнце,

и я встаю,

выхожу на улицу,

принимаю теплый душ

из резинового шланга-мешка,

который тут же наполняю

из пластмассового ведра,

чтоб за день вода нагрелась.

а сама

иду к ближайшему крану

в доме через дорогу:

мне можно там набирать воду.

говорю встречному шалом,

улыбаюсь, и он мне улыбается,

возвращаюсь с полным воды ведром,

и так – мое утро начинается.

 

потом я вхожу внутрь,

а на завтрак у меня сыр, мягкий

и козий, и с плесенью —

все, как я люблю.

и оливки: черные блестящие

и соленые зеленые,

и солнце становится все более настоящим,

то есть горячим.

и на ближайшем камне под ним

греются хамелеоны.

 

я завтракаю,

потом закрываю домик

на маленький ключ,

сажусь на велосипед и еду

в ближайший киббуц,

где буду убирать за животными до обеда.

животным неважно, что у меня

очень слабый иврит,

им все равно, что я почти ничего не понимаю.

я их просто кормлю,

у них в стайках убираю

и с ними по-русски говорю,

а звери мне что-то на иврите отвечают.

 

потом, когда приходит полдень,

я возвращаюсь в домик:

вода нагрелась

и я стою под ней,

смывая пыльное удовольствие дороги.

и солнце льет на меня свой свет,

и мне хочется жить,

и еще немного.

потом я достаю питы,

и пусть, например, в этот раз у меня будет борщ

с тонкой соломкой свеклы,

с кружками морковки.

я его сварю тут же на маленькой плитке

или просто достану вчерашний

и разогрею в микроволновке.

 

потом после обеда, я буду немного читать

и, может быть, засыпать – пусть ненадолго,

но в такую легкую дрему.

буду лежать не в своем вагончике,

а под ближайшим деревом

с широкими, раскидистыми ветками, —

прямо на земле лежать

в редкой и зыбкой тени

с книжкой.

а разве можно после обеда

как-нибудь по-другому?

 

может быть, часа в три или в два,

не знаю, время, мне кажется, тогда уже не будет

ни важным, ни длинным,

я вернусь в вагончик и начну

книги переплетать:

старые добрые книги

и совсем новые книги.

у меня будет острый косой нож,

которым мой дед в моем детстве

подшивал мне валенки и чинил сапоги,

он заточен как надо,

и режет картон и бумагу.

у меня будет клей

в белой пластмассовой банке

готовый, магазинный,

с еле-заметным запахом сладкого мармелада.

и коленкор, который мне откуда-то привезли,

и кусочки плотной ткани для внутреннего переплета,

и старые страницы, которые ждут теплого движения

моей руки:

их надо чинить, давая вторую жизнь,

и новые страницы, которые только что родились —

все они ждут, когда им можно будет

в книге как прежде работать.

 

у книг ведь работы много. они все время

в движении: перелистываются, ждут своей очереди:

сначала с правой стороны,

потом с левой.

страницы – маленькие книжкины дочери.

попробуй убери одну – и все,

книга уже перестанет быть целой,

единой,

такой, какой она и должна жить,

чтобы нести свой,

только свой задуманный автором смысл.

и я буду книжные страницы перебирать,

потом длинной иглой шить

и превращать в итоге

в обыкновенную настоящую книжку

концентрированную на бумаге мысль.

 

и постепенно на землю будет спускаться вечер,

будут темнеть глаза,

я включу лампочку,

уберу нож и бумагу

и банку с клеем,

и достану компьютер, чтобы сегодняшний день записать.

каких-нибудь слов, без которых давно уже

жить не умею.

 

к вечеру я, наверное, сделаю

невообразимый салат:

например, сварю кеноа и туда добавлю гамбу

и хасу

и, конечно же, кусочков сыра, пусть даже они совсем невпопад

и залью все это великолепие

оливковым маслом.

 

и станет ночь

она придет посмотреть через мое плечо,

и где-то там за холмами во сне

будет пошевеливаться ночное море.

и будет земля, на которой жить

сильнее, чем горячо,

Иерусалим, вбирающий в свои камни

пыль надвечных историй.

и будут книги, замешанные на песке,

что сыплется из древних песочных часов

останками тысячелетий.

и будет мир,

когда-нибудь все равно будет мир

на этой земле.

и никак иначе

до тех пор

пока в маленьких караванах

рождаются книги

и растут дети

 

…Мне кажется, это хорошая идея. Даже несмотря на то, что ты считаешь ее сумасшедшей.

1 КОММЕНТАРИЙ

  1. Хеврон, даже больше, чем Иерусалим, заставляет думать. Его трудно впустить в себя. Но затем, без него невозможно обходиться. Это — пепел, который стучит в наши сердца

Добавить комментарий