Нахим ШИФРИН | "Они, конечно, перестарались"

0

Моя Раневская по имени Тамара и светлый образ Иосифа Виссарионыча

 

Я побаивался её, хотя знал, что она нежно меня любила. Вы знаете этот тип женщин: сигарета во рту, такая — уже комичная тучность, и за спиной во всем гротесковом блеске — Раневская. Единственный их образец, лекало, по которому они шили и свои безразмерные юбки, и пестовали свой особый юмористический словарь. Афоризм на афоризме, и поди теперь разберись: что им однажды самим упало на язык, а что они приготовили с вечера, чтобы выдать за экспромт наутро.

Мою Раневскую звали Тамара Исааковна Герзон. Её помнят все, кто служил в Москонцерте — кажется, с 50-х годов, до её ужасной кончины, в пожаре от непогашенной сигареты.

Те, кто пытался дружить с ней из корысти — не выигрывали ничего. В Колонном зале ей были нужны не друзья, а артисты.

Рассказывали, что Геннадий Хазанов, которого она определила третьим номером в каком-то важном концерте, поинтересовался:

"Не рано ли?"

Ответ был быстрым и резким:

"Тогда пойдёшь после концерта!"

Самая знаменитая история была про членов Политбюро, вернее, про плакат с ними, который висел в коридоре Москонцерта. Какой-то заказчик посетовал на то, что она составила концерт для его учреждения из артистов, которых никто не знает. Она тут же повелительно вытащила его к портретной галерее мафусаилов, из которых состояла тогда партийная верхушка страны, и спросила:

"Вы знаете кого-нибудь из них?"

Испуганный дядька в страхе залепетал:

"Не знаю".

Тамара Исааковна победно взглянула на него и сказала:

"И я не знаю. Но я же им верю".

В Открытом списке репрессированных я нашел сейчас её пустую анкету. Она сидела то ли в Норильске, то ли на Колыме.

"За что сидели?" — однажды спросили её на партийном собрании Москонцерта.

Тамара Исааковна встала и с вызовом сказала:

"За б**дство!"

* * *

О, боже! Как прав был Экклезиаст: "многия знания, многия печали…"

Сегодня зарылся в обрывочных воспоминаниях о Тамаре Исааковне Герзон, и споткнулся о такой пассаж на ресурсе "Евреи и "советский проект":

"А вот интервью Елены Егоровой c Тамарой Исааковной Герзон, «бессменным директором московских концертных залов», которой на тот момент исполнилось 81 год. Читаем:

«Меня взяли в 50-м году… Брата арестовали первым, по обвинению в шпионаже, потом отца по „делу врачей“, потом меня, как социально опасную. Мама к тому времени уже умерла, ее все это, слава богу, не коснулось. Брат был тяжело болен, скорее всего он умер уже на этапе. У него оставалась дочка, маленькая хорошенькая девочка. Уже 30 лет она в сумасшедшем доме. Я все думала: „Почему?“ А потом поняла. Ночь. Люди в черном. Отец в наручниках Обыск. Вытащили у него из кармана конфету „Мишка“. „Девочка, на тебе!“ – „А я у вас ничего не возьму“. И в слезы. А через 12 лет, пожалуйста, – психушка. Я уверена, что это последствия той страшной ночи».

Саму Тамару освободили уже после смерти Сталина.

Интервьюер спрашивает, обрадовалась ли она, когда в ссылке узнала о смерти Сталина. Отвечает:

«Рыдала, билась в истерике, захлебывалась от слез. Я безумно любила Сталина… „Он умер, что же теперь будет с нами?“»

Интервьюер:

«Прозрение пришло позже?»

«Прозрение? Да как сказать, я любила Сталина очень. Я не могу вдруг разочароваться в том, чем жила долгие годы. Отречься от Сталина – значит отречься от себя двадцатилетней, тридцатилетней, сорокалетней. Я по-прежнему уважаю его».

Интервьюер ошеломлена:

«Простите, но я не понимаю: арестовали отца, на этапе умер брат, ссылка, унижения, племянница сошла с ума…»

«Они, конечно, перестарались, но ведь надо уметь такое сделать. Не всякий сможет. Сталин, безусловно, личность. Из современных политиков рядом с ним мне поставить некого».

Лев СИМКИН | Галахический сталинист

Напоминаем: позиция авторов рубрик "Автограф" и "Колумнистика" может не совпадать с мнением редакции.

Добавить комментарий