Борис КАМЯНОВ | Хриплый бред гениального графомана

1

Из еще не опубликованной книги «Колоски памяти»

 

Я люблю петь, хотя не обладаю ни слухом, ни голосом. Моя третья супруга, с которой мы вместе уже почти четверть века, устраивает мне истерики, когда я, забывшись, начинаю что-то мурлыкать себе под нос. Первая (она же и вторая) моя жена относилась к моим вокальным поползновениям точно так же. Своей постыдной страстишке я даю волю в двух случаях: когда моя Ора уезжает с ночевкой к внукам и правнукам, а также моясь в дУше, когда она дома, – правда, плотно закрыв дверь изнутри. И все же мне бывает трудно сдержаться и подавить в себе рвущийся из глубины души песенный позыв – особенно тогда, когда вспоминается какой-то навязчивый мотив из далекого прошлого и крутится в голове с утра до вечера, буквально сводя с ума.

Чаще всего такими невольными палачами моего одряхлевшего мозга (и моей неувядаемой жены) становятся песни двух любимых мною гениев: поэта Окуджавы и барда Высоцкого. Что касается первого из них, то с ним для меня все понятно: каждая его строка – поэзия чистой воды, и, если бы он не положил на музыку многие свои стихи, большинство из них все равно были навеяны ему Евтерпой, у которой он был в фаворе. Приведу здесь только одно его стихотворение, из самых моих любимых, впервые, кажется, опубликованное в 1964 г. в четвертом сборнике Булата Шалвовича «По дороге к Тинатин», изданном в Тбилиси.

ОСЕНЬ В КАХЕТИИ

Вдруг возник осенний ветер,

и на землю он упал.

Красный ястреб в листьях красных

словно в краске утопал.

Были листья странно скроены,

похожие на лица, –

сумасшедшие закройщики кроили эти листья,

озорные, заводные посшивали их швеи…

Листья падали

на палевые

пальчики

свои.

Называлось это просто: отлетевшая листва.

С ней случалось это часто

по традиции по давней.

Было поровну и в меру в ней

улыбки и страданья,

торжества и увяданья,

колдовства и мастерства.

И у самого порога, где кончается дорога,

веселился и кружился и плясал

хмельной немного

лист осенний,

лист багряный,

лист с нелепою резьбой…

В час, когда печальный ястреб вылетает

на разбой.

Замечательное это стихотворение, написанное в 1960 году, не сразу стало песней. Помню, как в 1964 году на вечере поэта, проходившем в Коммунистической аудитории МГУ на Моховой, я, купивший незадолго до этого «По дороге к Тинатин» на книжном черном рынке, после исполнения нашим кумиром одной из своих песен, крикнул со своего места:

– «Осень в Кахетии»!

Окуджава различил мой голос в общем хоре почитателей, выкрикивавших названия песен, которые они хотели бы услышать, и сказал:

– Это не песня, а я сегодня только пою.

Прошло совсем немного времени, и он положил на музыку и этот шедевр. Гармония его не нуждается в поверке алгеброй: от первого слова до последнего это – поэзия в чистом виде.

Привел я его здесь только для того, чтобы на его фоне продемонстрировать один из текстов другого гения – Владимира Высоцкого – и показать на его примере, что к поэзии его творчество никак не относится. Тем не менее, и он абсолютно гениален, но редкостное дарование его совсем иного свойства: из слов копеечного достоинства, позаимствованных, в основном, из разговорной речи, московского кокни и блатной фени вкупе с незамысловатыми мелодиями и сорванным до хрипоты прокуренным голосом исполнителя возник совершенно новый вид искусства, в котором у него не было и до сих пор нет конкурентов и название которому невозможно подобрать. Этот вид, согласно искусствоведению, явно относится к динамическим, хотя это и не литература, и не музыка; назову его по имени единственного его представителя: Высоцкий.

Текст одной из песен Высоцкого, которые какой-то незримый маньяк время от времени назойливо прокручивает в моей бедной голове, таков:

ПАРУС

А у дельфина

Взрезано брюхо винтом!

Выстрела в спину

Не ожидает никто.

На батарее

Нету снарядов уже.

Надо быстрее

На вираже!

Парус! Порвали, парус!

Каюсь, каюсь, каюсь…

Даже в дозоре

Можешь не встретить врага.

Это не горе –

Если болит нога.

Петли дверные

Многим скрипят, многим поют:

– Кто вы такие?

Вас здесь не ждут!

Парус! Порвали парус!

Каюсь, каюсь, каюсь…

Многие лета –

Всем, кто поет во сне!

Все части света

Могут лежать на дне,

Все континенты

Могут гореть в огне,

Только все это –

Не по мне!

Парус! Порвали парус!

Каюсь, каюсь, каюсь…

Напевая эти слова, я не задумывался об их значении, а когда мне пришло в голову поверить их алгеброй, то есть, здравым смыслом, пришел в ужас: передо мной был явный бред.

Что это за дельфин, и кто та сволочь, которая лишила его жизни? Загадка, остающаяся таковой до самого последнего слова. Но, как говорил незабвенный Шурик устами Александра Демьяненко, птичку действительно жалко. Хотя в реальность такой трагедии я вообще не могу поверить: если даже глупый голубь всегда успеет выпорхнуть целым и невредимым из-под колес мчащегося автомобиля, то умница дельфин тем более не попадет под винт. Следующие две строки не связаны с предыдущими никак и лишь добавляют новые вопросы, на которые ответа тоже нет. Что за батарея, и на что были израсходованы снаряды? Может быть, стрельба велась по несчастному дельфину? Но что это за стрелки́ такие аховые, если они в него так и не попали, а погиб он, угодив под винт? А кому надо быстрее на вираже – неужели это прощальный укор нерасторопному дельфину? Что за злоумышленник порвал парус, какому плавсредству, и в чем и перед кем кается автор? Мне кажется, что если бы вместо слова «парус» тут было другое, представляющее собой рифму к слову «каюсь», мы, слушатели, точно так же сочувствовали бы автору, провинившемуся непонятно в чем, например:

Но Парвус! Израиль Парвус!

Каюсь, каюсь, каюсь…

– тем более, что в этом случае можно было бы предположить, что кающийся – Владимир Ильич Ленин, разочаровавшийся в своем друге.

Дальше – все то же самое: что ни фраза, то бессмыслица, никак не соотносящаяся с бессмыслицами предыдущими. Что за дозор?! Что за враг?! Почему болит нога, а не, скажем, жопа?! Кто поет во сне – уж не автор ли, и не «белочка» ли подсказывает ему слова этой песни, наверняка не менее бредовые, чем той, которую он поет наяву?

И вообще надо признать, что любимый мой Высоцкий часто писал левой ногой (может, от перегрузки она и болела?) и в сумеречном состоянии души, совершенно не перечитывая свои собственные тексты. Если я встречусь с ним в лучшем из миров, я обязательно процитирую ему его строки:

– А тот похож – нет, правда, Вань, –

На шурина – такая ж пьянь…

…– Послушай, Зин, не трогай шурина:

Какой ни есть, а он – родня. («Диалог у телевизора»)

– и спрошу:

– Володя, ты хоть знал, кто такой шурин? Это ведь брат жены – так ты что, его от родной сестры защищал, а та своего родства не ведала? И с географией у тебя были проблемы:

Борис Буткеев (Краснодар)

Проводит апперкот…

…Но он пролез – он сибиряк,

Настырные они. («Песня о сентиментальном боксере»)

– ты ведь Краснодар с Красноярском спутал!

…А между тем поклонники гения, и я в их числе, вот уже шестьдесят лет поют все процитированное вслед за ним, и подавляющему большинству их совершенно наплевать на то, какую ахинею они несут.

И это, как ни странно, убедительное доказательство того, что творчество Высоцкого – настоящее искусство.

Малка, прабабушка Высоцкого

Напоминаем: позиция авторов рубрик "Автограф" и "Колумнистика" может не совпадать с мнением редакции.

1 КОММЕНТАРИЙ

  1. Не позорились бы, уважаемый Борис, полным непониманием текстов. Парус — песня беспокойства, состоящая из отдельных фраз, так её и следует понимать. Ваня бухает с шурином, потому и защищает, он ему ближе, чем родной сестре. Будкеев вполне может быть сибиряком, выступавшим за Краснодар.
    Всё это тысячу раз разобрано в комментариях к песням, так что автор просто выставил себя на посмешище.

Добавить комментарий