Денис ДРАГУНСКИЙ | Всё впереди

0

Когда еще чуть-чуть осталось

 

Антону Григорьевичу исполнилось шестьдесят. Отмечали в ресторане. Потом пришли домой. Свалили подарки в гостиной, цветы снопами поставили в пластмассовые кухонные ведерки.

— Завтра разберем, – сказала Марья Николаевна.

— Завтра! – ответил Антон Григорьевич и чмокнул ее в щеку.

Она обняла его и поцеловала в губы, горячо и сильно. Прижалась к нему. Стала развязывать его галстук.

— С днем рождения! – зачем-то сказал он и засмеялся. – Прости, Мася, я выпил. Я пьян мертвецки. По юбилейному.

— А почему не падаешь на пол? – почти натурально засмеялась она. – Не засыпаешь на ковре с диким храпом? Или песни не поешь, по крайней мере?

— Прости! Я лучше упаду в койку.

— Ну, иди зубы чисть.

***

Утром он проснулся и увидел, что она неподвижно смотрит в потолок. Обнял ее, попытался придвинуть к себе.

— Что такое? – спросила она.

Он пододвинулся к ней и прошептал, трогая языком ее ухо:

— Кажется, ты вчера вечером на что-то намекала…

— Тебе кажется, – сказала она, отодвигаясь.

— Я точно помню, – мурлыкал он, пытаясь погладить ее живот.

— Как ты можешь что-то помнить? – она сильно отбросила его руку. – Ты же был мертвецки пьян! По юбилейному, так? Всё. Хватит.

Он помолчал и спросил:

— В каком смысле «хватит»?

— В прямом.

— Ты больше не хочешь?

— Да, – сказала она. – В смысле нет. Потому что ты меня не хочешь. Довольно давно. Хотя я моложе тебя на восемь лет. Хотя я понимаю. Но неважно. Ты уже много лет отрабатываешь эти, как их, супружеские обязанности. Не надо. Зря все это. Глупо и неинтересно.

— Ты что? – он закинул руки за голову, потарабанил пальцами по деревянной спинке кровати, потом подложил ладони под свой затылок. – Бред какой-то. Ты моя жена, мы вместе уже скоро тридцать лет, я тебя люблю…

— Прекрати, – равнодушно сказала она. – Я не знаю, зачем мы поженились. Ты меня никогда не любил.

— А ты меня?

— Я пыталась. Ты мне сделал предложение, а не я тебе. Вот я и старалась тебя любить. Как бы в ответ. Мне кажется, у меня получалось. Иногда. В ответ непонятно на что. А у тебя нет. Не получалось.

— Докажи! – сказал он почти с детской обидой.

— Ах, сейчас накрою голову одеялом и едва слышно прошепчу, залившись пунцовым румянцем! – сказала она и засмеялась. – Мы уже очень-очень взрослые люди. Да, у меня некрасивая грудь. Уши спаниеля. Что ж ты тогда вообще на мне женился, ты же все видел? У нас же с тобой все было до свадьбы. Мы же современные люди!

— Я женился не на сиськах, а на любимой женщине! – оскорблено сказал он.

— Что такое «любимая женщина»? – засмеялась она.

— Мать моих детей!

— С ума сошел? Когда мы поженились, у нас не было детей.

— Я видел в тебе мать своих будущих детей! – сказал он даже с некоторым пафосом.

— Какое предвидение! – зло усмехнулась она. – Ну вот. Ты хотел детей. Я, кстати, не очень. Но ты просто кипел самоваром, индюком надувался: «Хочу детей! Двоих детей! У нас должно быть двое детей!» Вот, пожалуйста. Родила двоих детей. Вырастила, вынянчила, выучила. Лечила, на кружки и секции водила, к морю возила. А ты все время работал. Ррработал! На работе, и потом дома вечером. Отчет, потом диссертация. «Тише, дети, папа ррработает!» Ну и где результаты?

— Мы, кажется, неплохо живем! – он поджал губы. – Очень даже неплохо. Особенно на общем фоне. Взять хотя бы вчерашний банкет.

— Зачем этот банкет? Я о результатах! Где всё это?

— Что? – он в самом деле не понимал.

— Хоть что-нибудь!

— Ты о чем? Это ты с ума сошла.

— Хоть что-нибудь! – она поднялась и села в кровати. – Результаты, понял? Когда мы поженились, ты был молодой ученый. Ты говорил: «Ого-го! Я создам! Я открою! Я напишу!» У тебя глаза горели. Я поверила. Ну и где все это? Где твои открытия? Книги? Награды? Или просто бесплатная слава. Я была бы счастлива быть женой непризнанного гения. А стала женой проректора по учебной работе.

Он хотел резко ответить, но сдержался.

А она продолжала:

— Ради чего я бросила работу и карьеру, и стала женой при муже? Ради «обэспэчэнной» жизни? – издевательски проговорила она. – Ради квартиры, машины, сытной еды, приличной одежды и отдыха у моря две недели в году? И это всё? Отдать свою единственную жизнь, чтоб оказаться в самой серединке среднего класса? Тьфу!

— Не плюй в колодец – обиженно сказал он.

Она снова легла, пошевелила ногами под одеялом и сказала:

— Я понимаю, ты не виноват. Но и я ни в чем не виновата. Сейчас мне пятьдесят один с половиной, и у меня ничего нет, кроме детей, которые живут в шести часах лёту, им даже позвонить нельзя, то у них слишком рано, то у нас слишком поздно. И кроме мужа, которому противно взять меня за грудь. Не говоря уже о… – она длинно вздохнула. – О, господи! Ну, извини.

— Масенька! – сказал он, изумляясь вполне искренне. – Почему же ты мне ничего не говорила? Почему не сказала, что тебе нужно? Я все понял. Прости. Ну, иди ко мне…

— Не смей! – она сбросила его руку, отодвинулась. – Я уже сказала, и ты понял, чего я хотела, да?

— Да! – сказал он. – Конечно, понял!

— Раз ты все понял, то я больше не смогу с тобой жить. То есть спать. В смысле, сексом заниматься. Вообще никак, никогда.

— Почему?

— Ты совсем глупый? Если будешь делать, как я прошу – значит, выпросила. А если не будешь – значит, я тебе на самом деле отвратительна. Так что всё.

Она отвернулась.

Он посмотрел в потолок.

Молчал целую минуту, а потом сказал вроде бы покаянно, но и мстительно, как ребенок, который вдруг говорит: «Мамочка, ты три дня искала свою любимую чашку. Это я ее разбил, а осколки выбросил», – говорит, предчувствуя наказание, но и наслаждаясь маминым огорчением.

— Да, да, правда… – начал он.

Его голос дрожал, потому что был оскорблен почти до слез. Потому что он искренне считал, что бросил настоящую науку и пошел по научно-служебной, так сказать, линии – ради семьи. Мужчина должен зарабатывать деньги. Обеспечивать жену и детей. И ведь ей всё нравилось: квартира, машина, свободные деньги… А теперь, значит, вот как.

Хотелось сделать ей побольнее.

— Да, да, правда, – повторил он. – У меня есть женщина, уже много лет. Сказать, кто?

— Не обязательно.

— Вот и хорошо, – продолжал он. – Есть женщина, тоже любимая, как и ты. Но я тебе с ней не изменяю. В грубом телесном смысле. Разные стили секса, ты меня понимаешь? Поэтому, собственно говоря, в наших с тобой, прости меня, интимных отношениях все сложилось так, как сложилось…

— Короче, ты меня трахаешь, а ее лижешь? – грубо спросила она. – Мне одно, ей другое? А она не обижается?

Он промолчал.

— Ясно. – кивнула она. – Ладно. Понятно.

Встала, открыла шкаф, стала доставать свою одежду, складывать на полу. Ходила по комнате, а потом и по всей квартире совсем голая. Он не вытерпел и сказал:

— А раньше ты говорила «отвернись, я оденусь».

— Мало ли что было раньше, – отмахнулась она.

Через час она собрала две большие сумки.

Начала одеваться.

— Куда же ты собралась? – спросил он.

Все это время он продолжал лежать в постели; у него и в самом деле была какая-то слабость в теле и особенно в голове после вчерашнего: выпили серьезно. Он не соврал вчера вечером, он действительно был пьян по юбилейному, а она, получается, вдруг захотела от него, от шестидесятилетнего мужчины, безотказного секса…

Что с ней?

«А со мной что? – подумал Антон Григорьевич. – Зачем я все это ей наболтал? И куда она пойдет, кстати говоря? Ведь у нее только и есть что одна четвертая доля в собственности на вот эту квартиру. Ну да. Она, я и двое детей. И денег у нее тоже нет, кроме тех, что я выдаю на хозяйство… Сколько там наэкономишь. Любовник? Какой любовник, смешно! – он оглядел ее некрасивую тощую фигуру. – Да и не в сиськах дело, был бы любовник, я бы учуял раньше».

— Куда же ты? – спросил с издевкой, но при этом даже сочувственно, как будто оставляя ей путь назад.

— К себе,  – сказала она.

— То есть…

— Пять лет назад у меня умерла тетя, и завещала мне квартиру. Хорошую. Двухкомнатную, но большую, на Ленинском, в старой части. Пятнадцать минут пешком от метро «Октябрьская». Я ее сдаю. А деньги кладу себе на счет.

— Что? – он вскочил с постели.

— Это еще не всё. А дедушкин младший брат, Феоктист Степанович, год назад оставил мне квартирку совсем маленькую, в панельном доме, на улице Введенского. Это ближе к метро «Беляево». Как раз для одинокой женщины.

Он завернулся в одеяло, прошелся по комнате.

— Маша, я всего мог ждать, но такой… такой подлости… лучше бы ты мне изменила…

— Ты полагаешь?

— Я работал изо всех сил, отказался от науки, чтоб кормить семью, чтоб иметь квартиру, чтоб платить за детей в институт, чтоб покупать вам всем всё, – он задыхался от гнева на нее и от жалости к себе. – А ты, оказывается… просто не знаю…

— Оденься. В этом одеяле ты похож на римского императора.

— Вон из моего дома! – закричал он. – Мерзавка! Предательница! – он перевел дух и потер себе грудь слева. – А лучше оставайся. Давай поговорим. Простим друг друга. Мы уже такие старые…

— Вот именно что старые. Но еще чуть-чуть осталось.

Гостиная была завалена подарками в красивых коробках, в лентах и бантиках. В длинных деревянных футлярах лежали коньяки и дорогие вина. В плоских упаковках были, наверное, картины и книги. Смешно, но еще вчера она предвкушала, как они с мужем после кофе и утреннего секса сядут разбирать всю эту праздничную кучу, как она расставит цветы по вазам, как будет ножницами резать золотую и серебряную оберточную бумагу, как будет ставить коньяк – в бар, одеколон – на туалетный стол, фарфоровую статуэтку – на полку за стекло…

«Что со мной? – подумала Марья Николаевна. – Может, просто климакс? Ну, а чего плохого в климаксе? Климакс означает “перелом”, и это просто чудесно».

Все впереди.

***

Впереди – долгие и прекрасные дни в маленькой квартире. Одна, боже мой, какое счастье! Одна в кресле у окна, за которым шумит, зеленеет и пахнет почти загородный Битцевский лес. А на коленях лежит книга.

Например, учебник китайского языка.

Фиолетовые деревья

Напоминаем: позиция авторов рубрик "Автограф" и "Колумнистика" может не совпадать с мнением редакции.

Добавить комментарий