Ревекка Менделевна принимает капитуляцию

0

Как шпага немецкого аристократа стала семейной реликвией еврейской семьи

Лазарь БЕРЕНСОН

Каждый выбирает по себе слово для любви и для молитвы.

Шпагу для дуэли, меч для битвы каждый выбирает по себе.

Юрий Левитанский

 

Эту парадную шпагу офицера гитлеровской Армии сработали, по мнению специалистов, оружейники Рура в 30-х годах прошлого века. В конце 80-х мы привезли ее в Израиль. Эксперты на Киевской таможне отказались ее пропустить, называя то раритетом, то холодным оружием. Пришлось распаковывать багаж: эфес, разобранный на части, смешался со всяким железным хламом гвоздями и инструментами («в Израиле очень плохо с металлическими изделиями», – пугали всезнайки), а метровый клинок был прикреплен к торцовой части трюмо, что обмануло лучи контрольной аппаратуры. Свой последний(?) поход это мирное оружие проделало «малой скоростью», преодолев просторы Средиземного моря. В нашей семье реликвия хранится с 1945 года, со дня демобилизации ее владелицы.

Нацистская свастика на рукоятке – напоминание о кровавом и героическом прошлом. Уже три поколения мальчиков играли этим символом повергнутого зла. Один из них, правнук героини очерка, уже отслужил действительную в Армии обороны Израиля.

Новый, 1945 год, последний год войны (все фронтовики понимали – последний), постоянные и временные обитатели фронтового госпиталя ГЛР-1777 встречали в старинном латвийском городе Цесис, где церковь Яна и замок главы Ливонского ордена напоминали о XIII веке, а свежие партии раненных в Рижской операции – о горячих буднях средины ХХ. Представился первый за последние годы случай отметить новогодие привычно, с размахом.

Начальник госпиталя, майор медслужбы Вера Михайловна Шухман провозглашает тосты: «За Сталина!», «За нашу Победу!» понимая, что для неё, для остатков её обречённого народа «наша победа» значит много больше, чем для всего остального, нееврейского, мира…

К этому времени практически вся Латвия была очищена от нацистских войск, и госпиталь получил приказ о дислокации на станцию Млава в распоряжение Санупра 2-го Белорусского фронта. Для этого надлежало автотранспортом перебраться до станции Лохув (Польша, северо-восточнее Варшавы, на полпути до неё из Белостока, на речке Ливце, притока Буга), а оттуда железной дорогой до нового места назначения. Перебазировка намечалась на 20 января, когда планировалось выбить немцев из Лохува.

Но 13-го внезапно поступил новый приказ командования: майору Шухман надлежало срочно с приданным госпиталю взводом автоматчиков отбыть в Лохув, и в качестве старшей по званию предложить… капитуляцию засевшим в привокзальных строениях немногочисленным немцам. Дело в том, что боевые части довольно легко выбили врага из города и погнали его дальше, к границам Восточной Пруссии, не задерживаясь на разоружении остатков немецкого гарнизона, укрывшихся в станционном помещении. Следуя приказу, начальник госпиталя, начальник строевой части капитан Соколовский, лейтенанты Томилин и Тютин с автоматчиками прибыли в тот же день на станцию Лохув, где ни следов боя, ни каких-либо разрушений не заметили. Признаки жизни обнаруживались лишь в добротном двухэтажном вокзальном здании. Лейтенанты и автоматчики, естественно, заняли боевые позиции вокруг здания, а Соколовский – с белым полотнищем и Шухман – с мегафоном в руках приблизились к зданию.

И тогда – не на немецком, которым владел капитан, а на южно-украинском идише, Бог весть как всплывшем из глубин детских воспоминаний майора, прозвучало по мегафону предложение сдаться. Тягостная минута ожиданий – и из распахнувшихся ворот вокзала с поднятыми руками вышла группа немолодых немецких солдат. Первым шёл пожилой офицер, как стало известно позже – комендант города, полковник регулярной немецкой армии, помнивший ещё Верден. Подойдя к Вере Михайловне, он отдал честь и, следуя старинному офицерскому кодексу… вручил ей свою шпагу: побежденный – победителю. Заговорила ли в нем честь немецкого аристократа (фамилия его в воспоминаниях называлась, но я запамятовал, только помню к ней частицу «фон»); был ли старый служака склонен к сентиментальности, как истинный немец; или хотел послать все свое прошлое к чёртовой матери? А может быть, это был момент исторической истины – передача символа арийских побед в руки еврейской женщины Ревекки, дочери Розы и Менделя Шухман, как нарекли её при рождении в первый Пурим ХХ века.

* * *

Зачем нам тот город, встающий за клубами пыли,

Тот город, те годы, в которых мы молоды были?

Над этой дорогой трубили походные трубы.

К небритым щекам прикасались горячие губы.

Те губы остыли, те трубы давно оттрубили.

Зачем нам те годы, в которых мы молоды были?..

Но тех уже нет, а иных мы и сами забыли,

лишь память клубится над ними, как облачко пыли.

       Юрий Левитанский – Борису Слуцкому

 

Доктор Вера Михайловна Шухман была ровесницей века минувшего. В 1905-м в Кривом Роге укрывалась от погромщиков в дровяном сарае.

В гражданскую – убежала от красно-бело-зеленых в Днепропетровск (тогда еще Екатеринослав), где в 20-х окончила мединститут, а потом, до начала Великой Отечественной, врачевала в селах Харьковщины и в самом городе. В этом признанном медицинском центре ее хорошо знали, коллеги высоко ценили эту многообещающую ученицу блестящего диагноста и клинициста профессора Александра Моисеевича Кричевского, привлекшего ее и к преподаванию в ИУВ.

Она рано овдовела – сталинские репрессии жестоко прошлись по её судьбе, и вся ее жизнь была связана с любимой работой. В то воскресное утро побежала в военкомат, а уже 23 июня 1941 года в качестве добровольца начала служить ординатором в военном госпитале, что был развернут в Доме архитектора по ул. Дарвина в Харькове. Когда враг приблизился к городу, госпиталь был передислоцирован в Сталинск Новосибирской области, куда были эвакуированы и семьи медицинского персонала. Уже в марте 1942 года госпиталь был направлен на фронт, и эта очень мирная женщина, имея возможность остаться в тыловой медсанчасти, напросилась в действующую армию, оставив в холодной и голодной эвакуации стариков родителей и малолетнюю дочь. И наступили фронтовые будни: кровавые дни и бессонные ночи… Ленинградский, Волховский, 3-й Прибалтийский, 2-й Белорусский… И большую часть четырех огненных лет была она начальником войсковой части ГЛР-1777 – фронтового госпиталя для легкораненых, разворачивавшегося, как правило, недалеко от пинии боевых действий, ежедневно принимавшего сотни раненых солдат и офицеров. (Мне довелось читать отчет госпиталя Санупру 2-го Белорусского фронта, где указано, что из 21,6 тысячи поступивших раненых 7,2 тысячи были тяжелыми и тут же потребовали полостных и ортопедических операций и надлежащего постоперационного ухода; лишь 45,2 % от общего числа были из госпиталя возвращены в часть – для действительно легко раненных процент был много выше). Парахино, Валдай, Цесис, Лохув, Млава, Дейтш-Эйлау, Данциг, Гдыня, Граудениц-Синявинская, Ленинградская, Рижская, Восточно-Прусская Операции – основные этапы боевого пути в/ч 1777.

(Допускаю, что замысловатые еврейские судьбы привели в Израиль кого-либо из тех ветеранов, чьи ратные пути-дороги пересекались с крутыми маршрутами этого госпиталя, и возможно, кто-нибудь из них обязан его персоналу своим исцелением.) Развёртываясь на «переднем краю фронтового тыла» (фронтовики знают, как туда долетали снаряды, мины, как часто его прицельно бомбили немецкие лётчики – от одной такой бомбы погиб в операционной первый начальник госпиталя А.И. Левенберг), госпиталь, в первые годы затяжных позиционных боёв оборудовал от двух до трех тысяч больничных коек и казарменные помещения для 400 человек медперсонала, приданной строевой части и хозяйственной обслуги. Находясь на советской территории, госпиталь был на полном самообеспечении: позади – разорённая земля, впереди, а часто и вокруг – лютый враг. У начальника было большое и разнообразное хозяйство, помимо непосредственно лечебных и реабилитационных забот. Из того же вышеупомянутого отчёта Санупру:

«Под Парахино за четыре месяца до начала зимы (1942 г., Ленинградская обл. – Л.Б.) госпиталь получил семь корпусов, сильно разрушенных местным руководством в ожидании оккупации немцами; водопровод, канализация, отопление были приведены в полную непригодность. Все сами ремонтировали, перестилали полы, крыли крыши, проложили новую канализацию длиной 550 метров, стекольных работ выполнено 800 кв. м. Организовали для трудотерапии сапожную, портняжную, столярную, слесарную мастерские, кузницу и бондарню, выстроили санпропускник, установили автоматные электрическую и телефонную станции.

Имея подсобное хозяйство в 18 га, за летние периоды собрали около З00 тонн овощей, 6 тонн грибов и ягод несколько сот кг лекарственных трав. От чайной кружки и электронагревателей до компота и фуража всё было своё. Был даже организован на подхозе для терапевтических больных дом отдыха на свежем воздухе, но открыть его не успели: 30 мая 1944 года поступил приказ о передислокации госпиталя на остров Валдай, где срок готовности к приёму раненых определялся в трое суток».

Много всякого бывало в четырёхлетней истории ГЛР-1777, в том числе и драматического. В книге «Лучшие люди», изданной после войны медсанупром 2-го Белорусского фронта, в разделе об этом госпитале читаем:

«Госпиталю в разные периоды его деятельности пришлось проделать ряд сложных передислокаций, требовавших большого напряжения сил. Так, когда надо было перебазироваться с острова Валдай в Латвию – это было осенью 1944 года, – пришлось специально строить через озеро плоты на протяжении шести километров. Ввиду отсутствия перевозочных средств весь личный состав госпиталя заготавливал древесину, строил плоты и переносил все это и госпитальное имущество – несколько десятков вагонов – на себе на расстояние один-два километра». Любопытно, что в приложенном к тексту Санупра отчете самого начальника госпиталя майора медслужбы В.М. Шухман об этой передислокации есть и такой эпизод: «Плоты строили из топчанов, баржу – из свежесрубленной древесины. Осень стояла холодная, ненастная, ветреная, озеро бушевало. Не обошлось без аварии: сильной волной захлестнуло и опрокинуло лодку, перевозившую операционное оборудование, на середине озера катером разбило другую – с людьми и ортопедическими кроватями. Людей спасли, а имущество пошло ко дну, на глубину до 10 метров. Многое удалось поднять благодаря майору медслужбы Кушниру: раз за разом он нырял, цеплял крючья за груз, так и перебрались на берег. А там, до станции Чернушка, на расстояние 650 метров, по крутому, обрывистому берегу, в холод, дождь и слякоть, госпитальные и приданные бойцы вереницей, как муравьи, переносили все на своих плечах и грузили в вагоны. Было это 27 сентября, 30-го отбыли в Латвию, а уже 10 октября в городе Цесисе принимали первых раненых».

Общеизвестно, какую роль в победе в ВОВ сыграла военно-медицинская служба, и все знают о вкладе в нее евреев-медиков. Считая, что судьба Веры Михайловны показательна и типична в этом отношении, привожу несколько ей посвященных строк из итоговой книги «Лучшие люди»: «Майор м/с Шухман В.М. бессменно служит в ГЛР-1777 с самого начала Отечественной войны, последовательно занимая должность ординатора, начальника медицинской части и начальника госпиталя. Товарищ Шухман – начальник, не знающий усталости, постоянно находящийся на своем посту, по-матерински заботящаяся о каждом раненом бойце и офицере…». Далее следует подробное описание разных ситуаций из жизни госпиталя, отмечается умелое и оперативное решение его начальником многих драматических неожиданностей фронтовой жизни. Привожу лишь один эпизод: «Наиболее тяжелые условия для работы госпиталя были в период Восточно-Прусской наступательной операции. Госпиталь, прибывший в город Млава вначале только с двумя передовыми группами, сразу принял большое число тяжелораненых и одновременно стал выполнять функции СЭГа. Тяжесть условий усугублялась еще тем, что отсутствовали запасы продовольствия и вещевого имущества. Развернувшись в совершенно разрушенном здании, госпиталь стал сразу же принимать до 300-400 тяжелораненых в день, обеспечивая их срочной медицинской помощью, питанием и обогревом… Большая загрузка госпиталя – до 250 % – не помешала тов. Шухман умело обеспечить его свертывание и передислокацию в Дейтш-Эйлау… (Уточню по отчету госпиталя: «…Млава, 12.02.1945 – продолжалась работа коллектора по приему большой партии раненых, одновременно шла передача 500 раненых в тыловые госпиталя, проводился срочный демонтаж имущества и оборудования и вывоз его на станцию для передислокации. Дейтш-Эйлау, 14.02 – прибыли на рассвете, частично разгрузились, размещение пришлось произвести в зданиях клуба и конюшен немецкого военного городка, сами очищали и дезинфицировали, к 18.00 коллектор начал прием первых партий раненых».)

…За образцовое выполнение воинского долга и ЛИЧНОЕ МУЖЕСТВО (выделено мной. – Л.Б.) тов. Шухман В.М. награждена орденами Красной звезды и Отечественный войны второй степени.

Демобилизовалась Вера Михайловна в ноябре 1945 года, вернулась в Харьков, куда реэвакуировала и семью, в судебном порядке отвоевала свою квартиру, занятую двумя семьями «оставанцев», активничавших при немцах, и продолжала работать: – вначале главврачом 4-го кожвендиспансера 9, очень востребованного после войны и оккупации, потом (после недолгого отстранения от службы в связи с «делом врачей») завотделением 9-й Холодногорской больницы. До 87 лет. До самой трагической гибели: возвращаясь с работы, была сбита трамваем – по прогрессирующей глухоте, следствию военной контузии, не услышала предупредительных звонков транспорта. Кстати, этим недугом в последнее десятилетие прикрывала свое манкирование партсобраний (вступила в ВКП(б) на Волховском фронте в трагическом 1942 году). Сотни и сотни ее пациентов (в том числе и по еженедельным приемам в престижной поликлинике Харьковского медицинского общества) помнят ее доброжелательное и умиротворяющее общение, чему тугоухость не мешала: слуховой аппарат был умело прикрыт аккуратной прической седых волос.

Она всегда была красивой женщиной, превосходным специалистом и достойным человеком. Знаю многих дважды земляков, готовых это подтвердить. Выше упоминалось, что госпиталь формировался в Харькове, туда же вернулись и многие из его персонала. Работали они в разных лечебных учреждениях, но вплоть до смерти Веры Михайловны собирались в доме своего бывшего начальника по ул. Ольминского, 16, дважды в году: в Пурим (в этот день всю жизнь она отмечала свой день рождения, что соответствовало записи 1900 года в раввинатской книге Кривого Рога) и в День Победы. На Пурим бывшие госпитальные приносили некашерные хументаши, часто изготовленные по рецепту православных куличей. Особенно многолюдно праздновали День Победы, разыгрывая при этом ритуальную сценку: любимица Веры Михайловны – талантливая и самоотверженная операционная медсестра госпиталя Надя Свистельникова (на госпитальном фото она слева от В.М.) на ломаном идише, природно картавя, командирским голосом кричала: «Их бин а идише тохтер ун а ройтер официр. Фун нумен фун майн геймланд эйс их айх уфцэйбн ди энт!» («Я еврейская дочь и красный офицер. От имени моей Родины приказываю вам поднять руки и сдаться»). В этот момент ее муж, бывший госпитальный раненый, выносил из соседней комнаты ранее упомянутую шпагу и под общие аплодисменты вручал ее бывшему начальнику ГЛР-1777 майору Шухман. В последний раз это происходило на 40-летии Великой Победы. 9 мая 1985-го. Дальнейшая судьба проходивших через госпиталь воинов лежала в разные стороны: кому – снова в бой, кому – в тыловые госпитали на дальнейшее излечение, кому – в краткий реабилитационный отпуск, а кому – и на вечный покой. Но всех сопровождал документ с итоговой подписью

"Заметки по еврейской истории"

Дважды взошедший в Эрец Исраэль

Добавить комментарий