Богач, бедняк (окончание)

0

История на исходе Субботы

 

Яков ШЕХТЕР

– Пора пар готовить. Янкель, пошли со мной.

Третий, последний пар всегда делали мятным. Закончив подготовку и плотно прикрыв дверь парной, Янкель снова уселся на скамью и, остро поглядывая на Шаю, произнес:

– У меня тоже история есть, правда, не такая веселая, как твоя, дядя Шая.

– Да уж, – отозвался Шая, обильно смазывая руки и плечи медом, круто перемешанным с солью. От этого раствора кожа после парилки становилась гладкой, словно у младенца. – Прямо животики надорвешь, какая забавная история.

– А вот мою послушайте, – Янкель поерзал на скамье, устраиваясь поудобнее, и начал.

– Жил на свете один богатый хасид. Но, как вы изволите выражаться, дядя Шая, колесо фортуны повернулось, и он разорился. Поехал хасид к ребе из Гур за советом. У меня, говорит, есть родственники в Германии, очень богатые. Фабрики у них, лесопилки, даже своя пароходная компания имеется. Хочу написать им письмо, попросить взаймы, чтоб снова на ноги встать. А ребе ему отвечает – ни в коем случае. Тогда, настаивает хасид, я просто опишу им свое положение. Они известны своей щедростью, кто ни обращается за помощью к ним – все получают. А уж мне, как родственнику, обязательно пришлют. Ни в коем случае, не соглашается ребе.

Что делать, ребе не прикажешь! Поехал хасид домой. А там голодные дети, злая жена. И пилит его и пилит, почему ты родственникам не пишешь? Ребе не велит, отвечает хасид. Вот пусть ребе и кормит твоих голодных детей, кричит жена. Пусть он сидит в холодном, нетопленом доме, пусть клянчит у лавочника горстку муки на болтушку.

Через неделю не выдержал хасид и снова поехал к ребе. Так мол и так, говорит, совсем заела меня жена, дети голодные, в доме стужа, работы найти не могу. Может, напишу все-таки родственникам? Я ведь тебе уже ответил, говорит ребе и руками разводит.

Так и метался хасид между ребе и женой и сломался, пал, как подпиленное дерево. Написал родственникам, пожаловался, как вы изволите выражаться, дядя Шая, на колесо фортуны. Тут же прислали они ему солидную сумму на пропитание, а спустя неделю чек добавили, на восстановление дела. И пошло, поехало у хасида, закрутились колесики, застучали молоточки. Опять дом – полная чаша, жена не нарадуется, дети счастливы.

Только-только все устроилось, как вдруг заболела жена. Страшная болезнь ее подкосила, не про нас будет сказано. Пошел хасид к ближайшему другу, попросил его в Гур отправиться, просить ребе о милости. А сам-то чего не поедешь, удивился друг. Куда я поеду, отвечает хасид, я же приказание ребе нарушил, за то и наказан. Ты попроси, попроси его хорошенько, может сжалится, может простит.

Поехал друг к ребе. Так, мол, и так, говорит, пожалейте ребе, моего друга и его жену. Вину он свою осознал, а слово ваше нарушил, детей жалеючи. Ох-ох-ох, отвечает ребе. Бывает, что выносят человеку на Небесах смертный приговор, а цадик молит за несчастного и добивается смягчения. Вместо смерти присуждают его к бедности, ведь нищий подобен мертвому. Как же я могу помочь твоему другу, когда он собственными руками отменил помилование?

Янкель замолк. В предбаннике воцарилась тишина, тягучая, словно лесной мед.

– И что дальше было? – спросил, наконец, Борух.

– Умерла бедняжка ужасной смертью, – отозвался Янкель. – Опухоль у нее была в мозгу, и мучилась она страшными головными болями. Такими сильными, что до рвоты доходило. Во время одного из приступов она рвотой и захлебнулась.

– Жестокий ты человек, Янкель, – произнес Шая, размазывая мед по животу. – Бессердечный и недобрый.

– Я жестокий? – возмутился Янкель. – Это все Б-г сделал, а я только рассказываю. Так Он у тебя добрый, а я бессердечный?

– Хар-р-рош! – Ханох крепко ударил ладонью по лавке. – Пар готов.

Все дружно поднялись и сгрудились у двери в парную

– Идн, без толкучки! – провозгласил Ханок. Он приоткрыл дверь, и члены похоронного братства один за другим устремились вовнутрь.

После третьего пара минут двадцать блаженно отдыхали, развалясь на лавках. Говорить больше не хотелось. Вместе с грязью отвалились размягченные горячим ароматным паром заботы и тревоги. Подступающая суббота наполняла сердца радостью, сладким предвкушением семейного ужина под мерцающие огоньки субботних свечей.

Борух вытащил из кармана праздничной капоты, висевшего в углу предбанника, часы-луковицу, щелкнул крышкой, объявил:

– До минхи осталось двадцать минут.

Все дружно встали с лавок, принялись одеваться, с трудом протискивая руки сквозь рукава чистых рубашек.

Из бани шли, не чуя под собой ног. Прямо над ними медленно проплывали перистые розовые облака. На уже вечереющем, но еще налитом ровной голубизной небе проступали первые звезды. Они сияли ровным, умиротворяющим светом, и это сияние чудесным образом преображало кривые улицы Бердичева, грязные домишки, почерневшие стены, покосившиеся заборы вокруг чахлых палисадников.

Ныли измученные вениками и жарой бедные тела, но души – очищенные, омытые святостью субботы, – ликовали, радуясь доставшемуся им несказанному богатству.

Конек высокой крыши синагоги еще золотился, освещенный последними лучами заходящего солнца. Прямо над ним спокойно горела «звезда полей» – крупная фиолетовая звезда. Стрельчатые окна мягко освещал изнутри свет заранее зажженных свечей. Вишневые, глубокие тени струились вдоль скатов крыши, сгущаясь, набирая силу. Стекая по водостокам, они превращались в сумерки, сладкие сумерки наступающей субботы.

– Хар-р-рошо! – воскликнул Ханох, когда бердичевская «Хевра Кадиша» в полном составе подошла к синагоге.

– Что хорошо? – уточнил Янкель.

– Хорошо быть евреем! – ответил Ханох и, крепко ухватившись за ручку, широко распахнул массивную дубовую дверь.

Богач, бедняк

Добавить комментарий