Пурпурные призраки  

0

Алые силуэты на афише, в пространстве нескольких залов, которые будто перетекают друг в друга, будто нащупывают рифму, пейзаж. Эти силуэты спящие, неподвижные, заколдованные. Пурпурные аккорды из книги, текста, букв, упавших на пол в зале «Цукер», зале, который открылся зрителям в огромном здании тель-авивского «Гейхал а-Тарбут», внизу,  в андерграундовском  полуподвале

Инна ШЕЙХАТОВИЧ

Фото: Александр Ханин

 

Нам сыграли вариации  в пурпурном. И назвали этот страстный, изящный, печально-прекрасный театральный перформанс  «Лишний человек».  «Лишний» здесь именно герой, человек — образ, который звучит не в унисон с миром. Не стандартный, не клишированный.  И совершенно не важна та семантика, та традиция разговоров о «лишних людях», которую вбивала-втаптывала  в головы и души старая советская школа.

Лишний – значит: не как все. Иной. Печорин, Онегин. Обломов… Я бы не обобщала таких разных героев одним термином, но школа – она и есть завод по унифицированию…

Роман Ивана Александровича Гончарова «Обломов» относится к той великой и таинственной невозвратимой поре, когда литература на русском, — молодая, разнообразная, — казалась чудом. Рильке сказал, что она граничила с Богом. И,  как всякое чудо, она не могла стать  рутиной, стать постоянной величиной. Всё изменилось, закончилось.  Тогда, в ХIХ веке, золотисто светились грандиозные произведения; ведь совершенно не зря Бунин цитирует знаменитую фазу, которую ему сказал Чехов: «Вот умрет Толстой, и всё пойдёт к чёрту». Бунин тогда уточнил: «И литература?». «И литература!» — отвечал Чехов.

Что бы ни говорилось и ни создавалось в мире сейчас, сегодня – русская словесность Пушкина,  Гоголя, Тургенева, Толстого, Гончарова являет собой сияющую вершину. Некий недостижимый эталон. И в созданных тогда книгах можно было бы очень многое почерпнуть, и с их помощью можно многое осознать. Но этого нет, не будет, — в пустыне зомби-культуры только репей и колючки. Миражный свет красоты и полифония мысли тают, скукоживаются.

Режиссёр Йехезкель Лазаров – человек отчаянного служения эксперименту, его театральные опыты горделивы и оригинальны. Так вышло, что прекраснейшие тексты Тургенева и Набокова засияли в интерпретации Лазарова особым смыслом, обрели молодую яркость. Движение и некая особая мелодичность жеста, незнакомые, современные акценты, бережное и уважительное отношение к первоисточнику, особая зачарованность его эстетикой делают режиссуру Йехезкеля Лазарова откровением. Пиетет и смелость, — вот так, в единстве, определяют критики дух и зерно этих работ.

И вот – «Лишний человек». Израильская версия «Обломова». Какая-то новая, прежде не виданная публикой организация Mitcha Figa – предлагает изощрённый поход за впечатлениями, мыслями, — и на всём пути из фойе на балкон, и потом в один зал, пропитанный неоном и музыкой, а потом и в другой, главный, где сосредоточенно и отчаянно спят, пытаются состояться, пробуждаются и вновь засыпают герои Гончарова. Очкарик, молодой оратор, горячо читает нам что-то из Шопенгауэра, а мы, зрители, в это время связываемся, соединяемся платками, будто строимся, соединяемся  в  цветной  ряд. Мы вдруг застываем, оглядываемся: вот ведь как! — кроме обывателей, тиранов и  мздоимцев, есть еще и музыка, и эта горячая проповедь, и попытка понять мир. И философия, сформулированная достаточно просто, без снобизма. И призыв задуматься…

Оратор договаривает – и засыпает. А потом мы уже видим других спящих. Лежащих, прислонившихся, раскинувшихся на нашем пути. Пурпур и сон вовлекают. Сопровождают. И долго, спокойно, расслабленно лежит  посреди сцены, посреди мира Обломов. В полном покое. А у притолоки дремлет – так же долго, бестревожно, в уютном оцепенении слуга Захар.

Темп будет меняться, нарастать, потом снова уйдет в покой. Адажио. В сон. И на всём протяжении истории над всем будет царить театральная интрига, и  пружина любопытства не ослабнет.

Каким же увлекательным предстанет перед нами Обломов! Здесь он не пастозный,  толстеющий увалень, чья лень феноменальна, а душа запечатана и погружена в младенческую пустоту. Этот Илья Обломов (гибкий, гуттаперчевый, балетный  актер Алон Фридман, синтетический,  выразительный, который умеет  быть таким разным!) символ дилеммы, опыт нового прочтения классического произведения, загадка-фантазм. Вот он долго рождается из халата, падает и встает, и вызывает смех. Вот он живой и динамичный, на хорах, в ином пространстве, высоко над землей беседует с Ольгой Ильинской (автор дал ей фамилию не зря, — подчеркивая их связь, их предназначенность друг другу). В диалоге Ильи и Ильинской есть и притяжение, и страсть, и странная крылатая печаль. И  то зерно истины, с которым жизнь кажется осмысленной и важной…

Жар уйдет, чары развеются – и Обломов вернётся в сон. В этом сне он окажется связанным с Агафьей Пшеницыной, штопающей его халат и готовящей кулебяку. Она проста, как эта самая кулебяка… И чистая, как хрусталь, душа его обретёт летаргический, безграничный покой.

Кто же знает, где смысл – в вечном беге, прагматичности, мельтешении  Штольца, или в отключённости от мирской суеты и в безмятежной лени Обломова…

Захара, слугу и «альтер эго» Ильи Обломова, играет Владимир Фридман. Захар  тоже ленив. Но другой, качественно иной ленью. Он хитроват и себе на уме, простонародно-мудр и высокомерен.  Пластика и вовлеченность  актёра в эту пурпурно-метафорическую жизнь вдохновенны.  Актёр раскрывается в каждой реплике, в каждом жесте.

Режиссер нашёл для переноса психоделического романа Гончарова на сцену интересные приёмы. Свежие и яркие. Немые сцены выстроены как прекрасная живопись. Повтор жестов – как ритмическая танцевальная метафора. Символическая смысловая нить…

Особое слово надо сказать об Алин Лазаров. Ей мы (лично я — точно!) должны быть благодарны за творческий вклад как в художественное воплощение и оформление, так и в «вочеловечивание» спектаклей Йехезкеля Лазарова. Именно она, Алин, и привлекла внимание прекрасного режиссера к большим, важным и не утратившим актуальности произведениям русской литературы.

Что ж, скажу ещё раз: мои беглые заметки не в силах передать силу и многоцветие спектакля. Но – как всякие заметки такого рода – эти заметки стремятся обратить на него внимание публики. Пусть «Лишний человек» поживет подольше! Идите и смотрите!

Поющие среди берез

Добавить комментарий