Умереть, но не нарушить

0

История на исходе Субботы

 

Яков ШЕХТЕР

Весной 1851 года по Варшаве поползли зловещие слухи. Царь Николай, да сотрется имя злодея, готовит новый указ, ущемляющий права евреев.
Этот народец, никак не вписывающийся в ясную картину мира, раздражал царя. В его представлении Российская империя должна была походить на казарму Преображенского полка. Каждая вещь лежала на своем, строго оговоренном уставом месте, а народы, точно гвардейцы, маршировали, выстроясь по ранжиру, дружно отдавая честь его императорскому величеству. Длиннобородые пейсатые жидки в странной одежде, затесавшиеся среди аккуратных мундиров, коротких причесок и гладко выбритых подбородков, нарушали гармонию государственного устройства. И злили, злили, злили!
В июле 1851 года главы еврейской общины Варшавы были приглашены в канцелярию губернатора, где их ознакомили с новым царским указом. Указ вступал в силу через полгода, с первого января, а до той поры руководителям общины предписывалось подготовить евреев Варшавы к неукоснительному исполнению всех пунктов указа. Когда чиновник огласил эти пункты, у руководителей общины вытянулись лица.
Его императорское величество царь Николай Первый запрещал евреям носить пейсы и длинные бороды. Следующим этапом было запрещение традиционной одежды. Евреи не должны были ничем отличаться от поляков или русских. После Варшавы действие указа поэтапно распространялось на все области королевства Польского.
Когда весть об указе распространилась по городу, никто не мог себе представить, как власти намереваются следить за его выполнением. В Варшаве проживало несколько сот тысяч евреев, и ни один из них не собирался выполнять царское постановление.
В декабре руководители были еще раз вызваны в канцелярию губернатора и предупреждены о возможных наказаниях, ожидающих непослушных. Однако угрозы не возымели действия: первого января 1852 года остригли пейсы всего два десятка человек.
Когда столица отоспалась после бурного празднования нового года, полицейские стали хватать евреев на улицах, насильно отрезать пейсы и укорачивать бороды. Евреи сопротивлялись, то тут, то там возникали драки. Смутьянов нещадно били и отправляли в тюрьму. Скоро казематы Варшавской крепости переполнились, а на улицах то и дело можно было услышать плач и причитания жен, оставшихся без мужей, и детей, отцы которых сидели без суда и следствия в участках и тюрьмах.
Среди евреев нашлись предатели и доносчики, подсказавшие чиновникам, как преодолеть сопротивление.
– Если вы заставите ребе Ицхока-Меира (Автор книги «Хидушей Гарим», будущий первый Ребе из Гур, живший в те годы в Варшаве)
остричь пейсы и сбрить бороду, то большинство евреев последует его примеру.
Тотчас были отправлены жандармы – разыскать Ребе и доставить его в канцелярию. Разумеется, не успели они пройти несколько десятков метров по булыжникам варшавских мостовых, как Ребе уже сообщили об этом. Услышав о том, что его ищут жандармы вместе с вооруженными солдатами, Ребе немедленно ушел из дома и спрятался у одного из своих хасидов.
На следующий день делегация раввинов и уважаемых членов еврейской общины подала петицию главе жандармского управления Варшавы. Глава управления, внимательно ознакомившись с петицией, решил, что столь резкие действия против уважаемого духовного лица могут отрицательно сказаться на общем уровне нравственности и привести к росту преступности в столице королевства. Поэтому он отменил предыдущий указ и пообещал, что к Ребе никто не прикоснется даже пальцем.
Ребе вернулся домой, но все-таки, опасаясь глупости мелких чиновников, сменил фамилию, став из Рутенберга – Альтером. С тех пор и до сегодняшнего дня все гурские ребе носят эту фамилию.

* * *

Прошло несколько месяцев, и действие указа, как и было обещано, распространилось на другие города Польши. Теперь уже не только на варшавских улицах, но и в Кракове, Люблине, Аниполи, Хрубешуве слышались крики избиваемых евреев, плакали жены, надрывно кричали дети. Безжалостно щелкали великодержавные ножницы, умножая стыд и унижение в угоду злобной фантазии одного человека.
Не у всех оказалось достаточно мужества идти против государственной машины, и нашлись евреи, просившие у раввинов разрешение выполнить указ царя. Мнения законоучителей того времени разделились. Некоторые из них считали, что цель этого указа – заставить евреев сменить веру, сделав соблюдение обычаев непосильной задачей. В таком случае закон предписывает умереть, но не нарушить даже самой маленькой подробности обычаев.
Другие раввины полагали, что отдать жизнь можно лишь в трех случаях: когда язычник заставляет еврея участвовать в идолопоклонстве, предаваться разврату или убить другого человека. Пройдет время, – утверждали эти раввины – царь выпустит новые указы, власть на местах перестанет следить за выполнением старых, и можно будет потихоньку вернуться к длинным бородам и пейсам. Ведь, как известно, строгость российских законов облегчается необязательностью их выполнения.
Во главе первой группы законоучителей стоял раввин Авром из Чеханова. Он велел объявить во всех синагогах города, что еврей, даже с риском для жизни, обязан оставить бороду и пейсы в полной сохранности. Ученикам своей ешивы раввин велел выделить время для ежедневного изучения законов «освящения Имени», то есть подробностей принесения себя в жертву.
– Наступило время для такого поступка, – сказал раввин, – и мы должны быть готовы правильно и достойно выполнить эту заповедь.
Однако нашлись в Чеханове богобоязненные и сведущие в законе евреи, которые не приняли мнение раввина и пришли к нему с протестом.
– Разве можно в одиночку принимать такое ответственное решение? – спросили они ребе Аврома. – Ведь большинство главных законоучителей Польши считают по-другому.
– Это не так, – ответил ребе Авром. – Я слышал, что сам ребе Ицхок-Меир из Варшавы придерживается той же точки зрения.
– Разве можно на основании слуха принимать такое ответственное решение? – спросили евреи ребе Аврома.
– Тут вы правы, – сказал раввин. – Поэтому завтра же я отправляюсь в Варшаву, встречусь с ребе Ицхок-Меиром и лично обсужу с ним все детали.
Когда домочадцы ребе Аврома узнали о его решении, то пришли в ужас. В те дни по улицам Варшавы рыскали наряды полицейских и жестоко избивали евреев, рискнувших выйти из дома с неостриженными бородами и пейсами. Многие пускались на хитрость: надевали большие ермолки и туго натянув, прятали под них пейсы, так, что их почти невозможно было различить. Бороду заплетали в косичку, заворачивали вовнутрь, и со стороны она казалась стриженой. Само собой разумеется, что ребе Авром не собирался прибегать к такого рода уловкам и, несомненно, попался бы в лапы первому полицейскому наряду.
Но раввин стоял на своем:
– Я обязан встретиться с ребе Ицхок-Меиром. Как я могу призывать евреев других рисковать жизнью ради закона, если сам побоюсь поступить подобным образом?
К вечеру в дом ребе Аврома пришла делегация старейшин Чеханова.
– Разве можно в такую минуту оставлять город без раввина? – спросили они. – Вы нужны здесь и сейчас, чтобы дать ответ на разного рода вопросы, которые родит день. А день наступает пасмурный и ненастный.
– Но я не собираюсь рассиживаться в Варшаве, – ответил ребе Авром. – Встречусь с Ребе и сразу обратно.
Рано утром раввин вместе с хасидом по имени Аба отправился в Варшаву. Доехали быстро, и в самом городе добрались до дома ребе Ицхока-Меира без всяких задержек. Увидев столь почетного гостя, Ребе приветствовал его с большой теплотой и лично придвинул кресло, предложив сесть рядом с ним возле письменного стола. Но раввин отказался. Ребе повторил свою просьбу, но раввин снова отказался.
– Что происходит, – недоумевали присутствующие хасиды. – Почему ребе Авром отказывается сидеть в доме Ребе Ицхока-Меира?
Из уважения к гостю Ребе тоже не сел в кресло, и раввины продолжили разговор стоя.
– Я приехал узнать ваше мнение о царском указе, – начал ребе Авром. – Как вы считаете, в чем его главная цель?
– Заставить евреев сменить веру, – тут же ответил Ребе.
– Хвала Всевышнему! – воскликнул ребе Авром, – я удостоился прийти к такому же мнению.
После этого раввины два часа обсуждали подробности закона «освящения Имени». Сразу после окончания беседы ребе Авром начал прощаться.
– Выпейте чаю на дорогу, – предложил ему Ребе. – Посидите немного.
– Нет-нет, благодарю, – отказался ребе Авром. – Я очень спешу.
По дороге в Чеханов раввин не переставал восхищаться Ребе.
– Какая глубина анализа, какое тонкое чувство равновесия, какая широта знаний!
– Ребе Авром, – решился спросить Аба, – написано в трактате «Бава Меция» – не отказывают мудрецу. Почему же вы не захотели присесть в его доме? А ведь Ребе несколько раз просил вас об этом.
– Видишь ли, – ответил раввин, – перед отъездом я пообещал не рассиживаться в Варшаве. Понятно, что имелась в виду задержка в этом городе на длительное время. Но поскольку я все-таки произнес эти слова и у них есть первый, простой смысл, то пришлось выполнить обещанное во всех его значениях.

* * *

Спустя несколько дней после возвращения в Чеханов Аба собрался по торговым делам в Коцк.
«Когда Ребе Менахем-Мендл из Коцка узнает, – подумал Аба, – что я сопровождал ребе Аврома в Варшаву, он, несомненно, спросит, о чем тот разговаривал с Ребе Ицхок-Меиром. Выясню-ка я у самого раввина, как ответить на этот вопрос».
Перед отъездом Аба пришел к ребе Аврому попросить благословения на дорогу и попрощаться. Услышав вопрос, раввин сказал так:
– Мы пришли к одному выводу: умереть, но не нарушить.
Оказавшись в Коцке, Аба прежде всего отправился в дом учения, поздороваться с Ребе. Торговые дела торговыми делами, но опытный деловой человек знает, что удача, то есть благоприятное стечение обстоятельств, в торговле куда важнее, чем самые правильные расчеты. Удача – это благословение, а благословение получают не за конторской стойкой, а в кабинете Ребе.
– Ну, что говорят в Чеханове о царском указе? – спросил Ребе Менахем-Мендл. – Каково мнение вашего раввина, ребе Аврома?
– Недавно я сопровождал его в Варшаву, – ответил Аба. – Раввин специально поехал обсудить этот вопрос с Ребе Ицхоком-Меиром.
–О! – с волнением произнес Ребе, – если два таких великих законоучителя обсуждали этот вопрос, они, несомненно, приняли какое-то постановление.
–Да, – сказал Аба, – они решили, что еврей должен умереть, но не нарушить.
– Боже мой, – вскричал Ребе, хватая себя за конец бороды. – Боже мой! Как они пришли к такому выводу? Я тоже искал ответ в книгах и тоже умею читать «маленькие буквы» примечаний, но нигде не видел такого решения! Сколько крови может пролиться из-за этой ошибки! Как могут два больших раввина принять столь опасное для евреев постановление!

* * *

Прошло примерно два месяца, пока власти поняли, что большинство евреев Варшавы не станут добровольно выполнять царский указ. Да и полицейским надоели бесконечные драки. Конечно, иногда приятно дать жиду зуботычину, а потом отрезать ему пейсы и обкорнать бороду. Но если заниматься этим по десять раз в день, преодолевая отчаянное сопротивление лягающихся и брыкающихся жидков, то такая работа может оказаться в тягость самому ревностному служаке.
После Пейсаха полицейские перестали ловить евреев на улицах. Нет, приказ никто не отменял, но, как справедливо предполагали раввины, строгость российских законов облегчается необязательностью их выполнения. И тогда на помощь правопорядку пришли «просвещенные» евреи.
Делегация образованных евреев, бритых, коротко подстриженных и одетых во фраки, явилась на прием к губернатору. Один за другим принялись делегаты сокрушаться о том, что мудрый и своевременный приказ императора предан забвению.
– Несомненно, полицейские офицеры подкуплены раввинами, – объяснили они губернатору. – Иначе, чем объяснить полное бездействие жандармов?
Губернатор только развел руками. Он прекрасно был осведомлен о положении дел, но помимо жидовских причесок у него на шее сидело слишком много забот.
– Мои люди делают все, что в их силах, – ответил он членам делегации. – А ваше предположение о подкупе я проверю со всей тщательностью.
Он поднялся со своего места, давая понять, что прием закончен, но тут слово взял глава делегации.
– Есть верный способ заставить евреев выполнить царское указание, – сказал он.
– Расскажи, – поощрительно кивнул губернатор.
– Нужно потребовать от ребе Ицхока-Меира издать раввинское постановление. Мол, еврейский закон в такой ситуации позволяет каждому решать самостоятельно. Тем, кто может сопротивляться, лучше сопротивляться, тем же, кто не чувствует в себе сил для сопротивления, закон разрешает подчиниться воле властей. Уверяю вас, что большинство выберет второй путь.
Кроме того,– тут глава делегации сделал несколько шагов навстречу губернатору, – большинство раввинов Польши готовы подписать такое постановление. Их удерживает лишь авторитет Ребе Ицхока-Меира, который занял в этом вопросе самую крайнюю позицию. Наиболее правильным выходом из создавшегося положения будет арест Ребе. Нужно посадить его в тюрьму и держать в ней, пока он первым не подпишет постановление. А вслед за ним подпишут все раввины. И тогда, ваше превосходительство, можете быть уверены, что приказ его императорского величества будет выполнен.
– Совсем неплохая идея, – улыбнулся губернатор. – Пожалуй, стоит попробовать.
Шеф варшавской жандармерии лично явился арестовывать Ребе. Чтобы не вызвать возмущения евреев, арест решено было произвести в полночь. Ребе вывели из дома, посадили в карету и отвезли в тюрьму. В кабинете начальника его ожидал министр внутренних дел королевства.
– Как только вы подпишите это постановление, – он протянул Ребе бумагу, приготовленную «просвещенными» евреями, – вас немедленно вернут домой.
Ребе пробежал глазами лист и положил его на стол.
–Во-первых, этот документ безграмотно составлен, – сказал он. – А во-вторых, я никогда не подпишусь под такого рода постановлением.
Министр принялся уговаривать Ребе, но безрезультатно.
– Тогда, – вступил в разговор начальник тюрьмы, – с вами поступят так, как уже поступили с сотнями других евреев.
– Что вы имеете в виду? – спросил Ребе.
– Сначала вам свяжут руки, а затем тюремный парикмахер срежет ваши пейсы и побреет бороду. Наголо.
– Можете делать со мной, что захотите, – твердо сказал Ребе, – но я никогда не подпишу постановление, разрешающее евреям стричь бороду и пейсы.
– Посадить его в камеру с уголовниками, – распорядился начальник. – Скоро вы увидите, многоуважаемый раввин, куда завело вас ваше упрямство.
Когда Ребе вошел в камеру, сидевшие там убийцы, насильники и грабители несколько минут с любопытством разглядывали новенького, а затем, соскочив со своих мест, окружили его кольцом.
– В тюрьме существует обычай, – заявил один из уголовников, – вновь прибывший обязан выполнять все приказы старожилов камеры.
– Что вы хотите от меня? – спросил Ребе.
– Хаим, – крикнул уголовник, – поди-ка сюда.
Хаим, щуплый еврей, с суетливо бегающими глазками, выскочил из-за спины Ребе и встал перед уголовником.
– Ложись на пол, – приказал тот.
Обитатели камеры дружно загоготали в предвкушении готовящегося представления. Хаим послушно улегся на пол.
– Сядь на него, – приказал уголовник Ребе.
– Ни за что.
– Почему это?
– Я не сяду на тело еврея. Не заставлю его страдать.
– Ого, – осклабился уголовник, – еще как сядешь.
– Нет, не сяду.
– Тогда мы тобой займемся. Ни у кого нет права нарушать обычаи.
Круг начал смыкаться. Лица уголовников не предвещали ничего хорошего. Вдруг один из них взмахнул руками:
– Эй, а я его знаю. Это же… ну-ка, ну-ка …
Он встал прямо перед Ребе и заглянул ему в лицо.
– Точно. Он. Руки прочь, ребята.
– С чего вдруг, – огрызнулся первый уголовник. – С каких пор ты начал тут распоряжаться?
– Этот человек – святой. Мои соседи на воле, евреи, к нему постоянно бегали.
– Ну и что? У святого такая же печень, как у несвятого. Ежели дать по ней кулаком, то…
– Ты как хочешь, но я не стану его трогать.
– Что, жидков забоялся?
– Жидков нет. А вот ихнего Бога – да. Если бы ты слышал истории, которого рассказывают про этого человека… В общем, себе дороже.
– Он обязан подчиниться обычаю, – замотал головой первый уголовник. – Хоть святой, хоть всякий.
– Ребе, – взмолился лежавший на полу Хаим. – Ребе, я вас умоляю, присядьте на меня хоть на минутку. Мне совсем не будет больно. Пожалуйста, Ребе, закон есть закон.
– Хорошо.
Ребе подошел к Хаиму, опустился на его спину и спустя несколько секунд встал.
– Это другое дело, – пробасил уголовник. – Уважил нас, а мы уважим тебя. Так святой, говоришь…

* * *

В ту ночь многим евреям Варшавы не удалось заснуть. Хоть арест Ребе Ицхока-Меира был произведен в полночь под покровом тайны, весть об этом моментально распространилась по всему городу. Хасиды Коцкого Ребе немедленно отрядили посланника в Коцк. Тот отправился в дорогу, не дожидаясь рассвета, и спустя несколько часов безумной гонки принес устрашающую весть Ребе Менахем-Мендлу. К удивлению посланника, Ребе спокойно выслушал его, велел отдохнуть после бессонной ночи и скачки, а сам, как ни в чем не бывало, продолжил свои занятия.
Лишь спустя несколько часов Ребе позвал одного из хасидов, реб Гирша Томашовера, и попросил написать от его имени, что варшавским евреям не нужно беспокоиться о судьбе Ребе Ицхока-Меира. Ни один волос не упадет с его головы, и никто не посмеет тронуть его даже пальцем. Наоборот, благодаря аресту праведника царский указ будет отменен.
Взошедшее над Варшавой солнце осветило переполненные евреями улицы. Тысячи людей обсуждали случившееся. Даже «просвещенные» евреи, даже сторонники ассимиляции, женатые на польках или русских, и те не смогли усидеть дома. Арест духовного руководителя народа воспринимался как унижение всей общины.
На площади перед ратушей собрались десятки тысяч людей. К евреям присоединились поляки, недовольные правлением русского губернатора. Возмущение евреев было им на руку, поэтому посреди черных сюртуков, заполнивших площадь, то тут, то там мелькали цветные кафтаны и камзолы.
Начальник жандармерии лично прибыл на площадь, оценить происходящее.
– Без помощи армии тут не обойтись, – решил он и поскакал к губернатору.
– Возмущение евреев может послужить началом польского восстания, – объяснили губернатору советники. – Отдайте им их ребе и пусть расходятся по домам.
– Чтобы разогнать такую толпу необходимо две-три роты солдат, – добавил начальник жандармерии. – Несомненно, придется стрелять. Будут убитые и раненые.
Губернатор задумался. Но не успел он прийти к какому нибудь решению, как секретарь доложил о прибытии делегации варшавян. В нее входили раввины, ксендзы и несколько знатных шляхтичей.
– Такого еще не бывало в нашем городе, – заявили члены делегации. – Никогда и никто не позволял арестовывать высокое духовное лицо. Несомненно, один из чиновников допустил ошибку. Мы просим вашего вмешательства.
Губернатор внимательно обвел взором делегацию. Меньше всего ему нравился ее состав. Поляки, евреи, раввины, дворяне, ксендзы. Если они объединятся, то в королевстве польском снова начнется смута.
– Да, речь идет об ошибке, – после долгого молчания произнес губернатор. – Я разберусь и накажу виновных. А раввина немедленно выпустят.
Так и произошло. Ребе Ицхок-Меир вернулся домой еще до полудня. Начальник жандармерии лично отвез его в своей карете и даже попросил прощения за ошибку.
На следующий день все евреи Варшавы уже знали, благодаря кому губернатор совершил «ошибку». На «просвещенных» членов делегации стали показывать пальцем, освистывать на улицах. Мальчишки бросали в них комья грязи, а торговцы отказывались отпускать товар.
Однако «просвещенные» не собирались сдаваться. Их жалобы в полицию участились, с особенной страстью и усердием они принялись сообщать властям о различных нарушениях, совершаемых еврейскими организациями. Эти действия вызвали волну гнева, и в результате атмосфера в городе раскалилась донельзя.
За месяц до наступления Пейсаха Ребе Ицхак-Меир уехал из Варшавы.
– Мое присутствие постоянно напоминает и той и другой стороне о совершенном проступке, – объяснил он хасидам свое решение. – Для того, чтобы споры поскорее утихли, мне надо покинуть город.
Ребе направился в небольшой городок Новый Двор. Когда коляска, в которой он ехал, приблизилась к околице городка, Ребе увидел, что ему навстречу вышло почти все население: старики, мужчины, женщины, дети. Праведник прибыл в город!
Ребе с почетом проводили в приготовленный для него дом. Утомленный дорогой, он тяжело опустился в кресло, посидел несколько минут, глубоко задумавшись, а потом произнес:
– Ну что ж, новый двор – это двор, в котором обновляются слова Торы. ( Ребе намекал на известное выражение из трактата «Явамот» Вавилонского Талмуда. «Какой двор называется новым? Сказал ребе Йоханан: двор, в которым обновили слова Торы (то есть, дали новый комментарий)».
Пусть же в этом дворе произойдут изменения к лучшему.
Ребе намеревался провести в Новом Дворе весь Пейсах и поэтому написал для оставшихся в Варшаве хасидов письмо, призывая всеми возможными способами избегать споров и ни в ком случае не поднимать голос ни на одного еврея.
– Мы все дети Авраама, Ицхака и Яакова, – писал Ребе, – то есть одна семья. И помимо этого, Тора приказывает нам любить ближнего, как самого себя. Любить, а не презирать, ненавидеть и оскорблять.
Сразу после предпасхальной субботы разнеслась весть об отмене царского указа. Хасиды немедленно отрядили карету в Новый Двор, и накануне Пейсаха Ребе Ицхак-Меир вернулся в Варшаву. Тот Пейсах евреи Польши отмечали с особенными радостью и весельем.

Добавить комментарий