Сапожник

0

Из цикла "Легенды и были Краснополья"

Подписывайтесь на телеграм-канал журнала "ИсраГео"!

Марат БАСКИН, Нью-Йорк

 

— Яблоко от яблони, слово от слова, — часто задумчиво, прерывая монолог клиента, говорил Борух.

— Недалеко падает, — пытался закончить фразу его собеседник.

Но Борух отрицательно мотал головой и говорил:

— Может оно и далеко упасть. Не в этом суть.

— А в чем? — спрашивали его.

Отвечал он всегда на этот вопрос одинаково:

— С мое проживете, узнаете.

Работал Борух сапожником. Дом Быта держал маленькую будку около базара, и в ней сидел Борух и в будни, и в базарные дни. В будни народу было меньше, в базарные больше.

Приехал он в Краснополье после войны. Говорили, что он родом из Украины, но все это были разговоры и догадки, ибо сам он о себе ничего не рассказывал. И, вообще, как говорила тетя Бася, у которой он жил на квартире, у него каждое слово надо щипцами изо рта выдергивать.

— Эр швайгт ви а вант! (Он молчит, как стена. — идиш), — пожимала плечами Бася, и замечала: — А шустэр давн гобн а вайф, эр ныт гобт! (Сапожник должен иметь жену, а он не имеет! — идиш).

После войны в местечке было много незамужних женщин, и, то, что Борух на них не обращает внимания, возмущало всех. Дружил он с часовым мастером Колей, но и тот о нем знал не больше всех остальных. Вся их дружба заключалась в том, что они по субботам встречались после работы в павильончике возле автобусного вокзала, где тетя Шура продавала на разлив вино. Меню у них всегда было одинаковое: два стакана дешевого вина, за которые платил Борух, и ломоть домашней колбасы, которую приносил Коля. Тетя Шура говорила подругам:

— Колян пьет, как все наши. А Борька как интеллигент.

-А как это, как интеллигент? – поинтересовалась Даша, ее подруга, которая имела вид на Боруха.

— Наши возьмут стакан, поднесут ко рту и пусто, а потом про жизнь говорят, а он маленькими глотками, отопьет, закусит, отопьет – закусит. Я однажды не поленилась, посчитала, за сколько глотков он стакан выпьет. И что вы думаете, бабы? За пять раз! А про жизнь вообще не говорит.

— Может так все евреи пьют? — заметила Даша

— Наши евреи пьют, как все наши, — оборвала ее тетя Шура, и, подводя итог своим мыслям, сказала: — А сапожники интеллигентами не бывают!

Каждый год, где-то в середине зимы, когда ни один умный человек не берет отпуск, Борух шел к директору Дома Быта и брал три недели отпуска. В такое время года директор отпускал его с удовольствием. И Борух уезжал неизвестно куда. Перед отъездом он заходил к Коле и просил его дать ему несколько кружков домашней колбасы.

— В дорогу? – спрашивал Коля.

— В дорогу, — кивал Борух.

Коля, зная характер друга, больше ничего не спрашивал, а шел в кладовку, где у него висела колбаса, срезал шесть кружков и молча отдавал ее Боруху. И тот уходил.

— Хотя бы сказал куда едет, — хмуро замечала жена Коли Клавдия, — другом называется, а молчит, как белены наелся. Все они евреи такие!

— Помолчи, — цыкал на нее Коля, — когда надо, скажет! А такие евреи, не такие, не тебе языком болтать! Лепей скажы, адкуль у тваих бацькоу, яурэйския пярыны у хаце? (Лучше скажи, откуда у твоих родителей еврейские перины в доме? — белорус.)

Все местечко гадало, куда ездит Борух, но единственное, что удавалось узнать, это то, что уезжал он райсоюзовскими машинами в Кричев, и там сходил возле железнодорожной станции, как раз к московскому поезду. На дороге этого поезда было много станций, и сходит Борух на какой-то из них, или едет до самой Москвы, никто не знал.

Так продолжалось года четыре, и вдруг неожиданно для всех он вернулся из своей поездки не один. Вернулся он поздно ночью с последним кричевским автобусом. Кроме Боруха и его спутницы, в автобусе никого не было, и приходил этот автобус, когда станция уже была закрыта, так что новость о возвращении Боруха с женой Краснополье узнало утром, когда квартирная хозяйка Боруха, ни свет, ни заря, примчалась в магазин. И едва не с порога сообщила продавщице, что Борух приехал с женой.

— Я его спросила, что это за женщина, и он сказал, что жена! Худая, как Монина коза! И молчаливая, как Борух. Пришли и сразу легли спать! Я всю ночь прислушивалась, ничего такого не было. Сразу заснули! Даже имя не сказал. Но я услышала, что он ее Катей называл!

— Идинэ? Еврейка? – полюбопытствовала пришедшая в магазин за новостями Бэла.

— Думаю, что нет. Я ей, конечно, в паспорт не смотрела, хотя мог бы показать. Но, где вы видели а вайсэнкэрэ идэнэ, беленькую еврейку?

Когда, сообщив новость, Бася вернулась домой, Борух с женой не спал. Они собирали вещи в чемодан.

— Куда это вы собрались? – удивленно спросила Бася. — С поезда на поезд?

— Уезжаем в деревню, — сказал Борух. — Там жить будем.

— В деревню?! – еще больше удивилась Бася.

Но Борух ей ничего не ответил…

Упаковав чемодан, они вместе вышли из дома. И почему-то пошли в милицию. Катя вошла внутрь, а Борух подождал ее на крыльце. А потом она вернулась к тете Басе, а Борух пошел в Дом Быта. Там он зашел к директору и попросил перевести его в Ельню сапожником в тамошнее отделение.

— Да там никто не хочет работать, глушь, — удивился не менее Баси директор, — сам знаешь, на неделю туда посылаем!

— А я буду постоянно, — сказал Борах.

— Тогда заведующим отделением назначу, — сказал директор, — с завтрашнего дня. Там, кстати, как знаешь, у нас жилье есть для работников, — директор полез в стол, покопался, вынул ключ и, протянув его Боруху, сказал, как Бог: — Живи и размножайся!

От директора Борух зашел к Коле и попросил его посидеть на прощание.

Посидеть они пошли в чайную. Заняли крайний столик у окна. Заказали закуску, а вино купили по дороге. Сначала молча выпили, а потом Коля сказал:

— Слышал, с женой приехал ты. Моя с утра прибежала, как подстреленная. Говорит, все Краснополье ходуном ходит. Это ты к ней каждый год ездил?

— К ней, — кивнул Борух, — в лагеря. В Сибирь. Неделю добирался. Два часа свидания. И назад.

Коле захотелось спросить, за что она сидела, но промолчал, чувствуя, что Борух сам скажет. Борух тяжело вздохнул и сказал:

— За меня сидела. Шесть лет. Ее посадили за полтора года до окончания войны.

— И что ты такое учудил? – спросил Коля.

— Влюбился в нее. Я – молодой лейтенант, а она медсестра.

— За это не сажают, — заметил Коля.

— За все сажают, — сказал Борух. — Ее полюбил капитан из СМЕРШа. А она меня полюбила. Вот он ее и посадил. Я ему сказал: “Васюхин, меня посади лучше!” А он засмеялся и говорит: “Повоюй! Ты для Родины нужен! А без медсестры Родина как-нибудь обойдется!”. Статью ей какую-то пришил.” Что бы дольше посидела, помучилась”, сказал.

— Сволочь, — выругался Коля.

— Хотел я эту сволочь застрелить, только он быстро смотался из части. На повышение пошел. А я под пули лез, только они все мимо шли. Война закончилась, демобилизовался. Предлагали мне офицером остаться. В Военное училище посылали. Да я их послал на все четыре стороны. Поехал домой. А дома ни кола, ни двора. Родителей в гетто убили. Свои же, местные убивали. Как я мог остаться жить в нашем городе?! Я перед войной институт окончил. В своем городе на обувной фабрике работал. Пришел опять на фабрику, а там директором сын полицая. Говорят, он в эвакуации был, фабрику подымал, за отца не отвечает. Не отвечает, так не отвечает. Предлагал мне должность главного инженера. Только не захотел я с ним работать. Катя здешняя. Она здесь, в детдоме воспитывалась. Часто эти места вспоминала. Вспомнил я про это, плюнул на свой город и приехал сюда, устроился сапожником.

— Мог инженером, — заметил Коля, — наш уже три года инженера ищет, как Козлова в Могилев перевели.

— Мог да смог, как говорил один умный человек, — хмыкнул Борух. — Мне Катю найти надо было. А все остальное меня не интересовало. Писал насчет Кати во все организации. Даже Сталину писал. Как пришел с фронта, так и начал писать. Горы бумаги получил. Одна шишка к другой посылала: мол, не родственник, пришей кобыле хвост. И все. А потом, какая-то женщина из Москвы ответила, из управления лагерей, пожалела, и я узнал, куда ее сослали. Поехал к ней. Катя не ожидала меня увидеть…

— А чего теперь в Ельню подался?

— Да подальше от НИХ надо! Чтоб опять жизнь не поломали, — Борух залпом допил оставшееся вино, вздохнул и добавил свое любимое: — Яблоко от яблони, слово от слова… Всякие яблоки бывают, и слова тоже.

Больше он не сказал ни слова. Молча обнялись и разошлись.

Дома Клавдия весь вечер пыталась узнать у Коли о Борухе, но тот молчал.

— Еврейских привычек набрался, — буркнула Клавдия.

И получила в ответ напоминание о еврейских перинах.

Хаим и Роза

Подписывайтесь на телеграм-канал журнала "ИсраГео"!

Добавить комментарий