История несбывшейся мечты

0

Будущее, убитое в сыром погребе

Подписывайтесь на телеграм-канал журнала "ИсраГео"!

Светлана ГАРМИДЕР, Тель-Авив

 

 Бабушке моей посвящаю

Уже которую ночь подряд ты лежала на выжженной траве, под открытым небом, вглядываясь в неторопливые облака, мрачными тенями ползущие высоко над землей. О чем думала ты в те страшные ночи без сна? О том, как должно быть спокойно там, наверху, где по-прежнему тихо и безучастно, будто ничего не случилось, мерцают звезды и где не видны слезы и не слышны стоны людей? Или, быть может, о малолетних дочерях своих, посапывающих рядом, под ветками кустарника, и материнское сердце твое обливалось кровью при одной только мысли о том, что ждет их в этом холодном, немилосердном мире?

Но самой острой, пронизывающей болью жгла мысль о сыне, о Гришеньке… Где он? Что с ним? Права ли молва, донесшая до тебя слух, будто поймали его фашистские прихвостни и вернули в лагерь Рогизны? Недаром ведь с утра до вечера бродила ты по чужому местечку Красное, куда, в числе других беглецов из ада, занесла тебя судьба, и с надеждой всматривалась в лица людей. Вдруг кто-нибудь поведает тебе о судьбе твоего мальчика…

Подписывайтесь на телеграм-канал журнала "ИсраГео"!

Облака продолжали свое бесконечное движение. И в этом движении уставшим от тревожных бессонных ночей воспаленным глазам виделась иная картина…

Полупрозрачная и невесомая дымка над рекой… Гришенька верхом на лошади одиноко плещется в воде, распространяя поблескивающие мягким, спокойным светом круги. Затем он легко спрыгивает в середину самого маленького круга. Брызги на мгновение накрывают его с головой. Юноша привычно отмахивается от них и заученным движением водит ладонью по влажным, лоснящимся бокам лошади…

Картина была настолько ясной и естественной, ты так часто видела ее в той, прошлой жизни, что, казалась, стоит только руку протянуть… Ты проваливалась в короткий и вязкий сон… Картина-видение звала и манила… Но ты вновь и вновь выныривала в ненавистную реальность, с трудом размыкая пудовые, слипшиеся веки…

— Гриша, Гришенька, сыночек! — беззвучно шевелились сухие, потрескавшиеся губы.

И снова наступало утро, не сулящее ничего хорошего. Холодное и голодное утро…

И ты опять, пошатываясь, брела по тусклым, запыленным улицам, с надеждой заглядывая в мрачные лица случайных прохожих. Три маленькие худенькие фигурки безропотно плелись следом, по-старушечьи шаркая ногами в стоптанных башмаках. На тоненьких детских лицах застыло выражение безысходности и недетской скорби…

Неизвестность. Что может быть страшнее неизвестности? Кто испытал, знает горький ее привкус. Но сумел ли кто-нибудь заглянуть в материнское сердце, наполненное нечеловеческой мукой, разъедающей его изнутри…

От этой муки и еще от голода мысли путались, возвращали в прошлое, в доброе, сытое прошлое, где не было места горю. Но был сын, Гришенька… Вот он, совсем еще кроха, тянет к тебе свои ручонки, пухлые розовые ручонки с ямочками на изгибе… А вот он постарше, разгоряченный гоняет мяч на пару с лучшим другом Гутой… Любимая сестренка Сонечка прочно обосновалась у него на закорках….

Туман, отделявший тебя от прошлого, все больше рассеивался… И ты совершенно ясно видела сына, с сосредоточенным и вдумчивым взглядом сидящего за учебниками… Или в кругу многочисленных друзей мечтающего о будущем…

Будущее… Оно представлялось ему в виде просторного и светлого класса. Он у школьной доски, пестрящей математическими формулами. Серьезный и строгий…

Это будущее в июне 1941-го казалось таким близким… Красный диплом об окончании физмата Уманского учительского института восемнадцатилетний Гриша Мугерман, твой сын, твоя радость и гордость, вручил тебе. И глаза его в ту минуту светились несказанным счастьем… Мечта, к которой он так стремился, уже не была недосягаемой. И впереди ждала целая жизнь, интересная, насыщенная…

— Гриша, Гришенька, сыночек! — как заклинание повторяли спекшиеся губы.

— Гриша, Гришенька, сыночек! — вторил стук в висках…

В который раз вознесла ты свои глаза к небу в неистовой молитве…

И тут на обочине дороги мелькнули знакомые черты… Точно вспышкой молнии осветилось твое лицо, сердце зашлось от волнения… Этот человек из лагеря должен был что-то знать… Скорее, скорее… Из последних сил подалась ты навстречу надежде, вцепилась окаменевшими пальцами в лацканы ветхого пиджака:

— Как мой сын? — только и смогли выдавить непослушные губы…

В ответ жестко и лаконично прозвучали слова, которые ты не забудешь до конца своих дней:

— Твой сын уже с неделю в сырой земле…

…От страшных этих слов небо рухнуло на землю… Мир перестал для тебя существовать…

(Где ты был, о Боже! Почему равнодушно взирал на людские страдания!)…

Себя не помня, не ведая, что творишь, ты порвала на себе одежду и пошла обезумевшая, гонимая горем и отчаянием… Ноги сами привели тебя туда, где нашел свое последнее пристанище твой сын, твоя гордость, — в лагерь Рогизны… Получив обычную порцию шомполов, 25 ударов, ты с месяц, не чувствуя ни боли, ни холода и ни стекающих по лицу капель дождя, сидела, не вставая, посреди площади, точно изваяние, повторяя про себя одни и те же слова на идиш:

— Майн зин! Майн Гершале!…

Но ты еще не знала тогда о последних днях своего сына. Не знала, как израненного, избитого, затоптанного тяжелыми сапогами бросили его умирать в сыром погребе. Не знала, что шептал он в предсмертном бреду, прощаясь с мечтой:

— Будут светлые классы, будут ученики, но я этого уже не увижу…

Нет, не знала. Ты знала лишь об одном — нет больше твоего сына и нет могилы, над которой можно выплакать горькие материнские слезы…

Понимание и осмысление произошедшего пришло гораздо позже…

Не потому ли, отгородившись от внешнего мира, ты напрочь забыла даже о троих малолетних дочерях, брошенных тобой на произвол судьбы посреди чужой, незнакомой дороги?

Они вернулись следом, решив, что им уже нечего терять в этом чуждом и злобном мире. Их не били. Разве возможно избить тени. Ты не признала своих детей. Продолжала сидеть на прежнем месте, повторяя одни и те же слова, будто других слов и не знала:

— Майн зин! Майн Гершале!..

Когда, спустя время, ты вышла, наконец, из оцепенения и вспомнила о дочерях, то надо уже было спасать их, истощенных, умирающих от тифа. Ты чудом выходила детей… А потом был новый лагерь — Печора и новые испытания… Ты запрятала свою боль глубоко в сердце, чтобы во имя дочерей научиться жить дальше… Ты носила эту боль в себе скорбным и горьким грузом. И о сыне вслух никогда больше не вспоминала. Но время от времени видела во сне одну и ту же картину…

Полупрозрачная и невесомая дымка над рекой… Гришенька верхом на лошади одиноко плещется в воде… И, спрыгнув в середину поблескивающего круга, привычным движением водит ладонью по влажным, лоснящимся бокам лошади…

Геточка и Балка смерти

Подписывайтесь на телеграм-канал журнала "ИсраГео"!

Добавить комментарий