Нормально, Жванецкий! Отлично, Михаил!

Писатель о писателе, который пишет не мало, но коротко

Александр КАНЕВСКИЙ

 

При упоминании его фамилии все начинают улыбаться. Его афоризмы запоминаются на всю жизнь, его шутки повторяют в домах, на улицах, на концертах и даже на заседаниях Государственной Думы.

Мы впервые встретились в Одессе, потом, спустя полгода, в Сочи: он приехал туда с театром миниатюр Аркадия Райкина, где работал и автором, и завлитом. Райкин уже исполнял много его миниатюр и монологов, но Миша пожаловался мне, что большая часть написанного им лежит у Аркадия Исааковича в столе, он их сам не исполняет, но не разрешает отдавать никому другому.

— А почему ты с этим соглашаешься? — спросил я. — Почему не уйдёшь от Райкина в «свободное плавание»?..

Но он боялся так поступить, он ещё не осознавал свою растущую популярность. И даже потом, создавая программы уже для Карцева и Ильченко, триумфально выступая вместе с ними, он ещё много лет до конца не был уверен в себе, в своей уникальности, поэтому был очень раним и обидчив. И только перед самым отъездом в Израиль, будучи на своём последнем семинаре «Фитиля» в Подмосковном Болшево, я увидел уже спокойного, уверенного Мастера, знающего себе цену. Прощаясь, я сказал ему об этом. Он, довольный, переспросил:

— Ты, и в правду, это заметил?.. Да, я уже поверил в себя!

Я ответил:

— Ты последний человек в Советском Союзе, кто, наконец, поверил в Жванецкого!

Но это не значит, что ему было легко — наоборот: чем больше росла его популярность, тем бдительней за ним следили партийные и советские держиморды.

В начале семидесятых, в Симферополе проводилась «Юморина», собрались все известные актёры и писатели, занимающиеся юмором. Приехал и Михаил Жванецкий. «Юморина» длилась три дня. В первый день, все, разбившись на группы по два-три человека, выступали в театрах, концертных залах, Дворцах Культуры. На следующий день все участники должны были выступать на стадионе. Билеты были проданы задолго до нашего приезда — этот парад имён был событием для города. Но, в последний момент, узнав, что в числе выступающих будет и Жванецкий, секретарь обкома концерт на стадионе запретил. Пока организаторы «Юморины» пытались спасти положение, мы с Мишей прогуливались по бульвару, ожидая результата.

— Что им от меня нужно? — грустно произнёс он. — Я один собираю полные залы, полные стадионы — филармонии зарабатывают, выполняют план, платят зарплаты своим артистам. Они должны целовать меня во все места, а вместо этого меня пытаются заклевать.

Стадион отстоять не удалось — секретарь обкома боялся ажиотажа. Но он его и добился: назавтра, когда в самом большом концертном зале города состоялся финал «Юморины», зал был забит до отказа, а улица перед входом — запружена народом, который правдами и неправдами пытался пробиться вовнутрь.

Когда в издательстве «Искусство» готовился к выходу первый сборник монологов и миниатюр Жванецкого «Встречи на улицах», мне позвонила его редактор Лариса Гамазова, которая была редактором и моих сборников, добрая умница, болеющая за всех нас:

— Саша, у нас неприятность: Госкомитет Печати затребовал Мишину книжку на закрытую рецензию, это значит, хотят её зарезать. Если б вы могли срочно написать рецензию в «Советской Культуре» — это могло бы её спасти.

(«Советская Культура», газета ЦК Партии, была очень авторитетна для чиновников всех мастей).

С большим напором мне удалось договориться с главным редактором об этой рецензии, он долго сопротивлялся («Зачем нам дразнить гусей?»), я настаивал на трёх страницах, он соглашался на одну, наконец, сошлись на двух. Это была маленькая статейка, но когда она вышла, Гамазова радостно позвонила мне:

— Закрытой рецензии не будет, книжка выходит — приходите, я подарю вам сигнальный экземпляр.

Мне всегда было близко творчество Аркадия Арканова, Григория Горина, Аркадия Хайта… Меня радовало их неординарное мышление, талантливые придумки, но, при этом, я всегда мог понять, как это возникло и как осуществлялось, то есть, я мог проанализировать ремесло. Но когда я сталкиваюсь с творчеством Жванецкого, я не могу препарировать его мировоззрение, его парадоксальность и афористичность, потому что это уже — от Бога!

Когда он впервые приехал с концертами в Израиль, и я, и брат Леонид, ждали его звонка. Но он не звонил. Где-то за пару дней до окончания его гастролей, в трубке раздался голос:

— Говорит секретарь Михаила Жванецкого. Михал Михалыч просил передать вам… (далее шёл текст, который я уже не помню)

— Хорошо, — ответил я. — Передайте Михал Михалычу, что мой секретарь ему позвонит.

Он уехал, мы так и не повидались. Но в следующем году, перед его очередным приездом, позвонил его израильский импресарио и передал просьбу Жванецкого, чтоб я зашёл к нему перед концертом. Естественно, я пришёл, мы обнялись.

— Рад тебя видеть, — сказал он.

— И я рад. Но, признаюсь, шёл на эту встречу с опаской.

— Почему?

— Боялся ещё одного разочарования. У меня уже было два разочарования после встречи с двумя нашими коллегами.

— Я знаю, о ком ты говоришь, знаю! Это… (И он назвал две популярные фамилии, актёра и писателя). Они ошалели от близости с членами правительства, от больших заработков. У них, у обоих, крыша поехала.

— Я знал и третьего, — подковырнул я его.

Он секунду помолчал, потом ответил:

— Да, ты прав: я тоже прошёл это испытание. Но, наверное, потому что я старше, а может, и мудрей, я его преодолел. И я счастлив, что оно не повлияло ни на моё поведение, ни на моё творчество.

После концерта мы долго сидели за столом, вспоминали встречи в Москве, совместные путешествия на теплоходах и говорили, говорили, говорили…

— Миша, тебе не обидно: и ты, и я, и весь наш клан, всю жизнь боролись с бюрократами, приспособленцами, стяжателями, а их сегодня даже больше, чем было.

— Они бессмертны. А знаешь почему? Мы улучшали их породу, съедали самых слабых.

— Сейчас, когда тебе миновало семьдесят, когда можно уже подвести первые итоги…

— И вторые, и третьи…

— …когда ты уже познал и успех, и славу, и дружбу, и зависть, и любовь женщин, и радость отцовства, чего тебе ещё хотеть? Разве только бессмертия?

— Не надо бессмертия. Пусть умру, если без этого не обойтись, но почему так быстро! Нельзя же так просто: упал и перестал… А если не избежать, то хочу в чём-то произрасти или перейти во что-то и посмотреть, что будет дальше?

— Как бы не сложилось дальше, уверен, что тебя будут продолжать цитировать: «Доцент тупой», « А у нас с собой было». «Что охраняешь, то имеешь», «Тщательней, ребята, тщательней!»…

— А я бы хотел, чтобы эти фразы поскорей забыли или хотя бы их уже не понимали, как мои дети не понимают, что такое продуктовая карточка.

— Сбываются ли все твои желания?

— В общем, да. Но об одном из них могу говорить уже только в прошедшем времени. В связи с возрастом.

— Когда желания переходят в воспоминания?

— Ты это обидно сформулировал, но точно. Когда-то я писал: «Хочу ходить по Родине, знать все её языки, чтобы любить всех её женщин».

— У тебя было много увлечений, любовниц, жён… Как ты это прокомментируешь?

— Надо искать трёх женщин: умную, добрую и красивую. И полюбить всех трёх сразу. После того, как отчаешься найти их трёх в одной.

— Пройдя эти этапы, ты нашёл все эти качества в четвёртой?

— Да. В моей Наташе всё это есть. Плюс ещё есть терпение жить со мной.

— Помню, в одном из твоих рассказов: «Ты знаешь, что такое волны? Это, когда ты лежишь, а я провожу рукой по тебе». Какая женщина вдохновила тебя на такую фразу? Только честно!

— Ты хочешь поломать мою семейную жизнь?.. Конечно, жена!

— Я в этом не сомневался. А теперь ещё твоё откровение: «Одно неосторожное движение и ты — отец». Сколько раз ты был неосторожен?

— Три.

— А если честно?

— Четыре.

— А если поторговаться?

— Пять. Торг закончен, больше не прибавлю.

— Ты рад, что твои дети живут в двадцать первом веке?

— И рад и обеспокоен, восхищаюсь и тревожусь. Ведь это уже не мой век, и не твой — это их век: компьютеры, интернет, владение несколькими языками. А чего стоит возможность свободно перемещаться по всему Миру!

— Насколько я помню, тебе и раньше давали право на неограниченное передвижение.

— Мне давали право на неограниченное передвижение в среде, ограниченной нашими пограничниками.

Мы с болью в сердце вспомнили тот кошмар оформления документов на выезд за границу: характеристика, подписанная «треугольником»: директор, парторг, профорг, унизительное прохождение через комиссию райкома партии, которая состояла из старых большевиков-маразматиков!.. Потом собеседования и инструкции, как себя вести, как отвечать на вопросы, как гулять в городах: ни в коем случае не по одиночке — только группами, во главе с переодетыми кагебистами!.. С каким нетерпением и надеждой мы ждали сегодняшних перемен! Как долго ждали!

— Миша, сегодня тебя не запрещают, не отменяют, не клеймят — везде приглашают, награждают, приветствуют… Но это тоже опасно: теряются бойцовские качества, хочется расслабиться, почивать на лаврах.

— Наоборот! Хочется успеть доделать то, чего не давали, мешали, запрещали.

— По-моему, ты уже достиг максимума: сегодня ты — хозяин эфира, «дежурный по стране». Чего ты ещё хочешь?

— Я когда-то писал: «Хочу ходить, сливаясь с толпой, и разговаривать долго и доверчиво. И не марать глаза неискренностью и пожатья рук не портить дрожью».

— Правда, что тебя звал к себе Жириновский?

— Правда. Предлагал, в случае победы на выборах, пост Министра Культуры. Но я не принял это предложение всерьёз: ему никогда не быть президентом, а мне — Министром.

— А хотелось бы?

— Нет. Не люблю временные должности.

— Что тебя сегодня радует?

— Неограниченные возможности и разнообразие, после того унылого однообразия, в котором мы жили.

— А что огорчает?

— Резкое падение качества юмора. Планка упала ниже колен. Обидно, что и зрителя приучают к этому уровню.

— Что ты сам сегодня пишешь, смешное или грустное?

— Больше грустное. Во-первых: возраст, а во-вторых: постоянно смеётся только дурак.

— Пожалуйста, пиши больше — ты стал мало писать.

— Я не пишу мало — я пишу коротко.

Мы расстались очень тепло и надолго: наши пути как-то не пересекались. Когда я прочитал в газете о том, что его избили, угнали новый автомобиль, похитили легендарный портфель с бесценными записными книжками, я тут же позвонил ему в Москву:

— Как себя чувствуешь?

— Как будто изнасиловали, самым зверским образом. Мерзко и противно.

— Я помогу тебе обрести душевное спокойствие: я был бы счастлив, если б у меня украли деньги, машину, любые рукописи, ограбили квартиру, избили — только бы моя жена Майя была жива… То, что произошло с тобой — это не беда. Понимаешь?.. Совсем не беда!

Он помолчал, потом, после паузы, произнёс:

— Спасибо. Ты прав. Спасибо.

Дай Бог ему сил и долголетия! Мне радостно знать, что в моей жизни был и есть Миша Жванецкий.

Михаил Жванецкий: «Не говорить, а недоговаривать»