Дорога длиной в десятилетия

0

В 1938 году юноша-ешиботник вышел из дома в маленькой закарпатской деревне, направляясь в Землю обетованную. Путь занял ровно тридцать четыре года…

Подписывайтесь на телеграм-канал журнала "ИсраГео"!

Зоя БРУК

— Я ухожу, мама. Ухожу в Палестину, — худощавый семнадцатилетний юноша с закрученными пейсами был очень серьёзен. И таким же серьёзным, к ужасу мамы, было и его намерение.

Это было в 1938 году в небольшом румынском селе в Закарпатье, в котором жило около 1000 евреев, или, как тогда говорили, оно насчитывало "180 талесов", то есть, 180 взрослых евреев-мужчин. В семьях, за немногим исключением, было по шесть-десять детей; на тех, у кого было двое-трое, смотрели с недоумением, даже с сочувствием…

Очень немолодой человек, рассказывавший мне об этом лет 15 назад, просил не раскрывать его настоящего имени. Сказал, что могу назвать его Иваном Ивановичем, но, как известно, имя это уже занято Булатом Окуджавой. Поэтому в том давнем тексте я дала ему имя Иче-Хаим. И дальше просто записывала его монолог, не меняя ни слова.

Иче-Хаим родился в религиозной семье, считавшейся зажиточной: после Первой мировой войны отец, оставив жену с двумя дочерями, уехал на заработки в Америку. Там он работал в гладильной при портняжной мастерской, отпаривал утюгом брюки. Экономил на всём, ночевал там же, у гладильного стола, собирал каждый цент, не брезговал и обрезками ткани, остававшимися от пошива одежды. Набрав некую сумму, через девять с половиной лет он вернулся домой, привезя немалые для этого забытого богом угла деньги и навечно заслужив у односельчан прозвище "Американец".

Зажили неплохо. Отец любил работать на земле, поэтому развели сад: яблони, груши, черешня, сливовых деревьев больше сотни, так что не знали, куда девать урожай, раздавали соседям. Соблюдали еврейские традиции. Всё было хорошо, только вот сына в доме не было. "Американец" и его жена ходили по раввинам и праведникам, молились — и вымолили его, Иче-Хаима, единственного, долгожданного.

После распада Австро-Венгрии родное село Иче сначала оказалось на территории Чехословакии. Потом — самостийной Украины, но недолго, месяцев на шесть. По крайней мере, Иче успел закончить первый класс начальной школы на украинском. Потом снова пришли чехи, украинскую школу закрыли, и все еврейские дети, которые там учились, перешли в школу чешскую. Их румынские одноклассники попали в школу румынскую, все преподаватели которой учились либо в Бессарабии, либо в Бухаресте, а уроку чешского языка просто не было места в расписании.

В чешской школе евреев не обижали, дети спокойно ходили с пейсами, а по пятницам у них был урок ТОРЫ. Не бог весть, каким специалистом был преподаватель, но Иче говорит, что девочкам было очень интересно. Почему только девочкам? Да потому, что все мальчики и так параллельно учились в хедере.

Был и сионистский кружок движения "Бней Акива".

В школе Иче учился хорошо, он окончил восемь классов, и был одним из немногих, получивших аттестат.

Потом чехи ушли, и пришли венгры. Через какое-то время они собрали всю молодёжь допризывного возраста и начали их готовить к армейской службе. Муштровали, как могли. Причём никто из ребят не знал по-венгерски ни слова, только чешский, румынский, и, разумеется, идиш.

— Нас собирали каждый вторник, и какой-то военный нас обучал. Был, вроде бы, какой-то переводчик, но всё это, конечно, не то… Кстати, румыны ухитрялись каким-то образом увильнуть от этих занятий, приходили, в основном, еврейские дети. Однажды сын раввина что-то не понял и переспросил. Тогда венгр влепил ему сильнейшую пощёчину, сбил наземь и начал бить ногами. И говорит: "В следующий вторник другой пейсатый будет на очереди". Он имел в виду меня.

Я пришёл домой и говорю: "Мама, беда. Он меня изобьёт, он может даже искалечить совершенно безнаказанно. Оставит слепым, переломает кости. Мама, я хочу уйти в Палестину". "Сыночек, как ты нас оставишь? Ты наш единственный, ты — наш свет". Я сказал: "Мама, у меня нет выхода. Но, когда я туда доберусь, первое, что я сделаю — заберу тебя и папу".

А незадолго до этого я был в Солотвине, в восьми километрах от нашего села. Вдруг вижу: все евреи бегут куда-то. Я спросил: "Что случилось?" — мне ответили: "Гитлер будет говорить по радио". Я тоже пошёл со всеми.

Тогда радио не было почти ни у кого. У нас в селе вообще об этом речи не было, только у пограничников стоял такой огромный шкаф — на батареях, потому что мы жили без электричества. Все новости узнавали только в синагоге или в микве. Один из наших односельчан, руководитель "Бней Акива", выписывал из Варшавы еврейскую газету, читал её и потом пускал по дворам. До нас она доходила уже порядком потрёпанной. Так что мы ещё толком не знали, кто такой Гитлер.

И тут я услышал его своими ушами. Он говорил, конечно, по-немецки, но мы же все знали идиш и всё прекрасно понимали. "Ди юден дарфмен фернихтен! Унд мир виллен дас махен!" — "Евреев надо уничтожить! И мы собираемся это сделать! Они — кровопийцы, они пьют кровь христиан!"

Я пришёл домой, рассказал отцу. Тот отмахнулся: "Брось, только сейчас жизнь начнётся. Будет лучше, чем раньше". Я говорю: "Гитлер не даст нам жить".

Я ушёл. Мы пошли по цепочке, подготовленной "Бней Акива" и "Джойнтом". Нас должно было быть трое, но один наш приятель в последний момент отказался идти. Он потом сгорел в Освенциме. И я ушёл вместе с товарищем.

Буквально в двух километрах от нас была граница с Румынией, но там протекала Тиса, большая река. И мы подались в место под названием Кирогаз, где граница была сухопутной. Нас предупредили, чтобы мы в Кирогазе не оставались, а наняли подводу и ехали до Тарна. Нас там уже ждали.

"Ребята, — сказали нам, — через несколько часов придёт человек и поведёт вас через границу". Наш проводник знал все дороги, знал, где стоят посты. Мы эти посты просто обошли. Проводник завёл нас в какой-то дом, уже на румынской стороне, нас уложили спать на чердаке, день мы пересидели, а вечером пришёл другой проводник. Он нас отвёл в другое большое село, Турц, где тоже было много евреев. Это было уже подальше от границы и солдаты там не стояли.

Пришли мы туда, помню. Я был ещё в шляпе, с пейсами. Мы спросили, где тут живёт кто-нибудь из евреев, нам показали. Мы зашли. Это было что-то вроде буфета.

Хозяин спрашивает:

— Вы откуда?

Я отвечаю:

— Мы вам потом расскажем, а пока — дайте нам, пожалуйста, тфилин.

Мы помолились, после молитвы попросили нас покормить, за плату, разумеется. Пообедали, рассказали ему обо всём. Он испугался:

— Значит, вы — беженцы из Венгрии? Ой, ко мне же заходят чужие люди! Увидят вас, могут донести! Я пока спрячу вас в задней комнате, а вечером отправлю в Сату-Маре.

Сату-Маре был неблизко. Мы шли через горы, через долины, через болота, снова через горы. Помню, в дороге я устал, стал просить проводника остановиться и отдохнуть. Дошли. Вошли в город, все в болотной тине. Я попросил проводника отвести нас на кирпичный завод. Жена хозяина этого завода была моей троюродной сестрой. Я рассказал ей, кто я такой. Она тут же дала нам помыться, велела служанке вычистить обувь, привести в порядок одежду.

В то же время хозяин готовил нам поддельные документы. Он нам подсказал, что лучше всего добираться до Констанцы, это порт, откуда беженцев изо всех стран отправляли в Палестину. Мы прожили в Сату-Маре с неделю. Пришёл фотограф с "лейкой", сфотографировал, потом приносит мне удостоверение личности: морда моя, но совсем другая фамилия. Знаешь ли, в Румынии можно было за деньги сделать всё, что хочешь. Думаю, что даже короля можно было подкупить.

Деньги румынские были такие интересные, например, пол-леи с дыркой. Не видела? Ничего не потеряла.

Словом, посадили нас на скорый до Бухареста. Никаких билетов, конечно, никто не покупал, просто заплатили проводнику. Пейсы свои я спрятал под шляпой. Нам сказали: поменьше разговаривайте в дороге, не привлекайте внимания. Когда была проверка, проводник говорил: этих — не трогайте.

Так мы добрались до Бухареста. Надо было ждать несколько часов поезда на Констанцу. Что делать? Сидеть на вокзале нельзя — подозрительно. Мы зашли в какое-то кафе, попросили два чая и карты. Так мы четыре-пять часов там сидели и играли. Хозяин с нас за те карты содрал 120 лей, тогда на эти деньги можно было купить 12 хороших обедов!

Снова заплатили проводнику, он нас усадил в своё купе. Так доехали до Констанцы. Узнали, где собираются беженцы, это было на улице Штефан Чермаре, 19. "Джойнт" снял целый дом, установили нары. Там были в основном молодые люди из Польши, кое-кто — из Венгрии, из Австрии, из Германии, из Чехии. На входе нас попросили показать документы. Я достаю из кармана удостоверение, которое мне сделали в Сату-Маре. "Нет, — говорят, — это не пойдёт". Я вынимаю из второго кармана членский билет "Бней Акива"

— О! Это — другое дело!

Запустили нас, покормили, позвали к директору:

— Кто вы такие? Чем можете доказать, что вы беженцы, откуда вы?

Позвали двух чешских евреев, те с нами поговорили по-чешски. Я-то знал язык хорошо, а вот мой товарищ учился плохо, он был богатый, ему и так раньше всё сходило. Но те нам поверили. "Всё в порядке", — говорят.

Дали нам места на нарах, разумеется, на втором ярусе, как новеньким. Внизу-то все места разобрали старожилы. И стали мы там жить. Как? На завтрак и на ужин был чай. В Констанце жило несколько богатых евреев: один давал бесплатно хлеб, другой — халву, третий — оливки, зелёные и чёрные. Я тогда впервые попробовал оливки, не знал вначале, как их едят. Работы не было почти никакой. Играли в карты…

Были там такие, что кантовались уже долгое время, занимались, кто чем. Один делал на основе водки какой-то напиток, продавал. Я тоже хотел научиться у него, но не успел. Некоторое время проработал у одного еврея, который делал патоку из риса; я разгружал там мешки. Но работа была страшно тяжёлой, каждый мешок весил сто килограмм. Я же к такому не привык, я был мальчиком из ешивы. Да, дома копался в огороде, но не более того, а тут — стокилограммовые мешки. Но ничего — работал. На заработанные деньги я любил ходить в небольшой ресторанчик, посидеть там, перекусить…

Мы вначале всё спрашивали: и когда же в Палестину? Какая там Палестина! Чтобы туда уехать, надо было выложить кучу денег — 8-10 тысяч долларов! А нам в нашей синагоге говорили, что "Джойнт" всех беженцев отправляет бесплатно.

В один прекрасный день, это было уже в июне 1939-го, пришёл директор и говорит, что русские заняли Буковину и Бессарабию. "Ребята, — говорит, — дела у нас тут совсем плохи, мы прогораем. Хотите — оставайтесь тут, но ничего, кроме хлеба и воды, изредка чая, обещать вам не могу. Кроме того, в Румынии набирают силу фашисты. Поэтому я вам советую спасать свою жизнь и бежать к русским. Мы вам дадим документы до границы".

Очень многие боялись идти к русским. Рассказывали, что недавно несколько человек перешло на советскую сторону, их арестовали и дали срок. Нас было 150-160 человек. Сорок решились, 39 мужчин и одна девушка. Дали нам какую-то бумажку, видимо, была договорённость с румынской полицией, потому что нас часто проверяли, но не трогали. Даже указывали дорогу.

Почему-то очень отчётливо помню какую-то станцию Бабадак. Там был колодец. Мы сошли с поезда и пили из этого колодца…

Так мы добрались до Тулчи. Переночевали в какой-то школе, и наутро нас отправили к русским. Румыны, конечно, не очень-то были рады тому, что мы переходим границу… Но посадили нас на такие баржи, по пять человек в каждую, то есть, восемь партий, и мы поплыли. Река как раз в это время разлилась…

Приплыли мы в Измаил. И тут нам просто повезло, потому что русских там ещё не было, ни солдат, никого. А на следующий день после обеда вдруг поднимаем глаза — и видим парашютистов, спускающихся с неба…

Так, вместо Палестины, Иче-Хаим оказался в Советском Союзе.

* * *

— Итак, — продолжает рассказ Иче-Хаим, — мы приплыли в Измаил ровно за день до входа туда Красной Армии. Рассказали, кто мы такие. Нас завели в какую-то школу, там мы переночевали — без одеял, без ничего. Наутро дали каждому из нас бумажку с адресом: "Пойдёте туда, будете у этих людей ночевать". Но надо же и что-то кушать! Хорошо, те, кто хочет кушать, пусть приходит к такой-то школе, там будут кормить. Я пришёл.

И что ты думаешь? Тарелки немытые, так из них люди и ели друг за другом. Из еды — мамалыга и немножко молока. Я посмотрел, подумал: лучше подыхать. Это большая богатая Россия так принимала беженцев!

Направили меня с товарищем (не с тем, с которым мы в Констанцу пробирались, тот остался; с другим, он дезертировал из венгерской армии — мы с ним в дороге познакомились, разговорились, и он оказался моим дальним родственником) кормиться к одному еврею. Это был очень богатый человек, он занимался лесосплавом. Вдовец, жена у него незадолго до того умерла. Дочка у него была. Небольшая красавица, так, может, он нас так хорошо принял, потому что надеялся, что кто-то из нас двоих станет ему зятем. А мы оба — нищие, у нас даже запасной рубашки не было.

Мы там у него побыли больше недели. Что мне понравилось: у него была кухарка, румынка, и обедать сели все вместе — он, дочка, кухарка, я и товарищ. На стол выложили такую красивую доску и высыпали на неё мамалыгу. Горячую, пар от неё шёл… тут же металлическим прутиком нарезали. Но никто её в рот не брал, там было что поесть, кроме мамалыги. Так я подумал, что на следующий день эту же мамалыгу нам снова подадут. Ничего подобного: на следующий день снова принесли свежую, дымящуюся. А старую отдали коровам.

Хозяин нам говорил: "Ребята, оставайтесь у меня, вы нас не объедаете".

Но мой приятель-родственник сказал: "Надо двигаться. Поехали в Винницу или в Кишинёв. А может, в Черновцы. Это промышленный центр, там два завода, там чулки капроновые делают. Работу будем искать!" И мы пустились в путь, сначала пешком, потом в полуторки нас набили, как сельдей в бочки. Потом снова пешком до узловой станции. Сели в поезд. Кондуктор спросил билет: какой билет? Он хотел нас высадить, мы говорим: "Никуда мы не пойдём!"

Доехали до Кишинёва. Зашли перекусить в буфет. Боже, сколько там было мух! Всё увешано этими бумажными лентами с клеем, и ленты черны от мух…

А я в дороге научился гравировать на стеклянных стаканах: увидел, как один чех брал такой стальной штифт, бил по нему маленьким молоточком, и вырисовывал надпись: "На память из Бессарабии". Когда мы были в Кишинёве, я пошёл искать магазин, где бы продавалось оборудование для гравировки, вот эти самые штифт и молоточек. Нашёл. Хозяин был евреем. Он не хотел меня впускать, у него в это время проходил перерасчёт: нужно было все цены в леях перевести на рубли. Но я так умолял его, что он открыл, дал мне молоточек.

"А насчёт штифта, — говорит, — идите в кузницу, там кузнец — тоже еврей. Попросите у него, может, он вам сделает". Я кузнецу тому говорю на идише: так мол и так, хочу копейку себе заработать. "Ну ладно, — отвечает, — хоть у меня и много работы, но вот сделаю тебе на память".

Но ведь нужно было ещё сырьё, стаканы. Возвратился я в тот же магазин в самом центре Кишинёва, в котором мне подарили молоточек, и говорю: "Знаете, есть мицва: доброе дело является добрым, только если оно доведено до конца, как сказано в Талмуде". Хозяин рассмеялся и дал стаканы.

По дороге я гравировал и продавал эти стаканы русским солдатам — как думаешь, почём? По рублю за штуку. Это было 40 лей. За 40 лей я в столовой получал полный обед! И солдаты просто вырывали друг у друга эти стаканы: "Дай мне! И мне, мне!!!" Для них рубль — ничто.

Потом снова шли пешком. Где-то что-то получали, где-то кто-то ухитрялся что-то достать, а то и украсть. Опять сели на поезд, вернее, забрались на платформу. Помню, ночью был та-акой холод! С нами ехали самые разные люди. Кондуктор, конечно, видел всю эту толпу безбилетников, но что он мог сделать? Сгонит с одной стороны, мы тут же взбираемся на другую. Кроме того, нас много, а он один.

Словом, добрались до Черновцов и тут же пошли на сборный пункт беженцев. А вечером — в городской парк. Ох, как мне там местные девчата понравились, такие все полненькие, наверное, хорошо кушали. И каждый вечер — танцы. А мне ведь было всего 18…

На сборном пункте главным был Ласло Лука (потом его посадили, как троцкиста). Я выгравировал на стакане русскими буквами (образец мне кто-то написал, а почерк у меня был всегда красивый): "Привет товарищу Лука Ласло от такого-то" и занёс ему в подарок.

— Ой, я такого ещё не видел! Кто это делал?

— Да так, один мой товарищ, — отвечаю.

— Ну так ему же нужно заплатить!

— Да нет, он сказал, что денег не возьмёт.

Так что у меня уже был немножко блат.

Через несколько дней я узнал, что отправляется первая партия в Вашковцы, километрах в сорока от Черновцов. Там я отстал от своего родственника и поехал на лесозаготовки. Дурак был. Дурак! Ну, 18 же лет всего…

Из еды была мамалыга и пол-поросёнка на 8 человек — это в июльскую-то жару. И больше ничего, ни овощей, ни фруктов: вода, мамалыга и эта свинина. Через несколько дней понимаю — я тут не выдержу. Ем только мамалыгу, но вижу — просто таю.

Вернулся в местечко, там встретил своего родственника. Тот говорит: "Иче, где ты? Ты что, на голову упал? Тут ищут бухгалтеров, некому работать. Всюду проводят переоценки товаров". И потащил меня. Секретарша написала за меня заявление о приёме на работу на должность бухгалтера, и с этой бумажкой я отправился к главбуху, Петько Ивану Ивановичу, он из Киева приехал налаживать тут работу. Тот что-то говорит, а я его не понимаю. Показывает мне счёты. Родственник переводит:

— Он хочет, чтобы ты умножил двенадцать на четырнадцать.

Я отвечаю:

— Я на счётах не умею. Я лучше на бумажке…

— У-у-у, — говорит Петько, — так ты ж не бухгалтер, если не знаешь, что такое счёты. Ну ладно, попробуй на бумажке, а я — на счётах.

И мы начали. Он ещё половины не сделал, а я ему показываю ответ. Тот кричит:

— Як ты это робишь? Я тебя теперь не отпущу.

Выдали 50 рублей аванса. Это уже деньги! И на следующий день пошёл работать, проверял за всеми расчёты.

Иче-Хаим обживался. Почти не зная языка, сумел закончить курсы счетоводов, работал заведующим сельпо. Первую ночь на новом месте провёл на столе в своём кабинете. Потом его приютила местная еврейская семья. Дочь хозяина вскоре стала его подругой. Парень получал приличную зарплату, купил хороший тулуп, рубашки — всё, что нужно. Его уважали. Годовой отчёт Иче сдал первым! Всё, казалось бы, налаживалось в его жизни.

Но 21 июня 1941 года началась война. В один прекрасный июльский день Иче-Хаим поехал на сельповской телеге в город, чтобы получить деньги для заготконторы. Но банк был закрыт, как и все учреждения: за одну ночь всё начальство исчезло. Сбежали все!

Иче попытался добраться до Черновцов, он боялся, что местные украинцы его просто убьют, как еврея. Но дороги туда были перекрыты. Он перешёл вброд речку Черемош, и там, на другом берегу, встретил отступающих советских солдат. "Извини, друг, — сказали они ему, — но у нас указание никого из гражданских не брать". Дали, правда, немного хлеба…

Оккупацию Иче-Хаим пережил в Черновцах. На его счастье, в городе стояли не немцы, а румыны, и евреев там не убивали. Как мыкался парень по чужим углам, как забрала его однажды сигуранца, как научился от отчаяния сапожничать, чтобы хоть как-то прожить, как по мелочи подворовывал в колбасном магазине, как выручил его однажды чилийский консул — это отдельная история.

Но вот наступил 1944 год, год освобождения. Только спустя много лет Иче узнал, что тогда же, в 1944 г., в канун праздника Шавуот всю его семью увезли в Освенцим. Довезли, и тут же из вагонов отправили в печи всех, кроме племянницы, дочери одной из сестёр, которую отобрали для медицинских опытов, да, к счастью, не успели загубить…

— В Ново-Сулице стоял чешский корпус генерала Свободы. Я направился к ним и стал проситься добровольцем. Отвели меня к капитану. Тот видит, что я говорю по-чешски, но никаких документов у меня нет. Он мне объяснил, что взять меня они никак не могут. Но другие солдаты сказали по секрету, что один старшина частенько ездит в Румынию, возит в ящиках овощи для солдат. И он иногда, если ему платят, перевозит под этими ящиками людей. А из Румынии уже можно снова попытать счастья отправиться в Палестину. А куда ещё? Я не знал, что происходит дома, в Венгрии, но понимал, что там — беда, поэтому туда дороги нет.

Я отдал этому старшине часы, какую-то кожу на сапоги, хорошую, новую. Подъехали мы к пропускному пункту со шлагбаумом. И там, я думаю, старшина меня выдал. И всё взял, и продал. Потому что они стали ворошить ящики и меня нашли. "Шпион! — кричат, — Руки вверх!"

Началось следствие. Дело политическое, поэтому занимается мной уже НКВД. Майор-следователь пришёл познакомиться, допрашивает. Я говорю:

— Вы не имеете права меня допрашивать, я — чешский подданный.

А тот:

— Я вижу по твоему разговору и по всему поведению, что ты — шпион".

Я отвечаю:

— Сам ты шпион!

Тут он мне как врезал…

Но доказательств у них, конечно, никаких не было, поэтому моё дело квалифицировали только по статье 58-10, самой лёгкой, и дали 10 лет лагерей и 5 лет поражения в правах. Тройка осудила: сидел какой-то старшина и две девчонки по краям.

Отправили этапом в вагоне на 10 человек сначала в Винницу, потом в Соликамск. В вагоне, помню, страшно мучился с желудком, думал, что подыхаю. Никуда не денешься: из сухого пайка только хлеб, воды почти не было, а то, что давали, отбирали урки. Они, воры, были, как грибы — везде. Всюду крутились, и если видели у кого-то, скажем, свитер…

Одного так избили! Тот был из Молдавии. Чтобы сохранить свой свитер, он нашил латки на него, но они оказались тоже хитрыми и догадались. Так избили! И кричали, что бьют за обман, как будто он был обязан им отдать.

Как раз на Октябрьские праздники мы прибыли. В Соликамске нас распределили по бригадам на лесоповал. Я попал в Азлас, Кокоринский ОЛП, почтовый ящик 244/5. Всё, как положено: охранники с автоматами, собаки. Приехали вшивые, заросшие. Отправили нас в баню, потом побрили во всех местах. Меня брила женщина, было так стыдно. Но что поделаешь, ты — заключённый. Я, как дорвался до воды, выпил сразу полшайки, а вода холодная, потом не мог говорить. Пошёл в больничку. Врач говорит: "А нечего было пить холодную воду. Пройдёт!"

Шли мы из Соликамска до Азласа пешком, вышли в 8 часов утра, а добрались в 11 ночи. Некоторые не могли идти, их избивали, спускали на них собак.

Завели в какой-то барак пустой, в нём, кроме нар — ничего. Я подумал, что это только на первую ночь, а там дадут одеяла, матрасы. Так и не дали!

Я там совсем дошёл…

Сначала меня поставили сжигать сучья. Летом их не жгут, чтобы не было пожаров, а просто сгребают в кучи. А зимой поджигают. Потом увидели, что толку от меня мало, послали работать на огороды. Там было полегче, можно было то морковку, то ещё что-то украсть. Кормили-то очень плохо. И из той скудной нормы, которая нам полагалась, воры забирали больше половины. Я-то это хорошо знаю, я потом работал зав. столовой. Всё урки вытаскивали. И мясо, и масло. Масло должны были наливать в суп каждому, стоял человек на раздаче с маленьким черпачком и вливал. Так они так наловчились, чтобы всё масло оставалось на стенках, а в суп почти ничего не попадало.

Потом меня забрали на строительство дороги. Я делал "шашки" для крепления древесных стволов, и строители увидели, что у меня хороший глаз, и вытребовали меня к себе.

Я всё время менял хлеб на бумагу и писал письма на родину, пытался найти кого-то из родных. И вдруг откликнулся мой двоюродный брат. Он сумел пересидеть войну в Будапеште, как я — в Черновцах. И он прислал мне посылку.

Я был такой слабый, что глаза мои почти ничего не видели. Когда я получил первую посылку, там был кусок сала, немножко табаку. И этот кусок сала у меня урки украли. Я так плакал! Это же моя жизнь…

После этого стали приходить посылки каждые 2-3 недели. И тогда вдруг выяснилось, что я — хороший бухгалтер. После того, как я занёс плановику немножко табаку, хорошего табаку с мёдом… Тот сказал начальнику: "Что же вы держите такого специалиста на общих работах?"

Взяли меня на пробу завскладом, прежний был малограмотным, да и пил сильно. Я справился. Да и посылки, которые продолжали приходить, тоже помогали. И на этой должности меня расконвоировали.

Помню, вышел впервые без штыка за спиной… "Боже мой, — думаю, — неужели я вижу этот лагерь снаружи?!"

Иче-Хаим отсидел "от звонка до звонка". Там же, в лагере, он встретил женщину, ставшую впоследствии его женой.

После освобождения он вернулся в Украину. Вновь работал по специальности. Казалось бы, всё плохое осталось позади, можно жить и радоваться. Но, начиная с середины 60-х, Иче-Хаим начал одно за другим подавать заявления на выезд в Израиль на ПМЖ, и с той же регулярностью получать отказы. Без объяснений. Просто — отказ, и ещё отказ, и снова… И так 14 раз.

Однажды генерал, начальник местного ОВИРа, сказал ему прямо: "Ты не уедешь никогда. И ты не хуже меня знаешь, почему". Конечно, он знал. Дело было в той самой статье, 58-10. Он был невыездным. Даже в Израиль.

И в 1972 г. Иче-Хаим делает "ход конём": пишет двоюродной сестре в Аргентину, а в письмо вкладывает — ни много, ни мало — послание президенту Чили Сальвадору Альенде, в котором рассказывает, как однажды, в годы войны, чилийский консул в Украине спас ему и многим другим евреям жизнь. "Пожалуйста, помогите мне ещё раз, походатайствуйте перед советскими властями, чтобы меня и мою семью выпустили в Израиль".

Наивно? Возможно. Дошло ли письмо до президента Чили? Не знаю, не уверена.

Но очень скоро, буквально через неделю после получения очередного отказа, Иче-Хаима вызвали в ОВИР, и тот же генерал недовольно велел ему как можно быстрее собирать документы и выметаться из СССР в свой Израиль. Что и было сделано.

В 1938 году юноша-ешиботник вышел из дома в маленькой закарпатской деревне, направляясь в Землю обетованную. Путь занял ровно тридцать четыре года…

…И он всё помнил. Спустя столько лет. Адреса с номерами домов, имена, все подробности. И был страшно рад, что кто-то пришёл и слушает, что его жизнь кому-то важна и небезразлична.

Автор – израильский гид и краевед

Мучаюсь вашей болью

Подписывайтесь на телеграм-канал журнала "ИсраГео"!

Добавить комментарий