Смерть деда

0

Глава из будущего романа "Любовь коррупционера"

Яша ХАЙН

"За городом! Понимаешь? За! Вне!

Перешед вал!

Жизнь, это место, где жить нельзя…"

(Марина Цветаева, "Поэма конца")

 

Смерть деда поделила моё детство надвое. Первая половина была добрая, необязательная и лёгкая, наполненная звуками детского смеха, смешанным запахом морского ила и высокого соснового леса охранявшего песчаную кромку дюн в Юрмале, где находилась наша семейная дача. Воспоминание о тёплом песке этих дюн, струившихся между моими детскими пальцами, согревают душу и по сегодняшний день. Вторая половина детства была отягощена серостью и дыханием серого камня, которым обдавало при входе в тёмный подъезд нашего городского дома, необходимостью ходить в нелюбимую школу, и быть евреем – то есть испытывать скованность и неудобство чуть ли не с первых шагов школьной и уличной жизни.

В день смерти деда меня разбудили раньше обычного. Холодная комната плавала в полутьме, в окно, сквозь стеклянные разрисовки декабрьского мороза, синела предрассветная ночь. Мама погладила меня по голове и сказала, что поеду на пару дней к дяде Руве, чему я очень обрадовался. Дядя Рува был маминым младшим братом и обладал добрым и весёлым характером. К тому же я дружил с его дочкой, Инной, которая была на год младше меня.

Дядя Рува стоял рядом с мамой и у него было необычно страдальческое и упрекающее выражение лица. Поначалу я не обратил на это внимание, но уже через несколько минут, стоя босиком на холодном полу, ощутил, что его лицо угнетает – во мне проснулось чувство, похожее на нечистую совесть, хотя ничего плохого я конечно ещё не успел натворить. Обуваясь, я услышал за дверью шум разговоров, проникавший вместе со струёй холодного воздуха из столовой комнаты сквозь щель между дверью и стеной.

— У нас гости? – спросил я у мамы.

— Да, дедушка плохо чувствует, люди пришли проведать его, — ответила мама, взяв меня за руку.

Рува тем временем открыл дверь в столовую, и мама повела меня следом за ним. Комната была полна людей, соседей и родственников, которые тихо разговаривали между собой, поглядывая время от времени в сторону дивана. На диване лежал на спине мой дед, мамин отец, одетый в полосатую пижаму. Глаза его были закрыты, лицо бледное и безмятежное, профиль мягкий, спокойный. Сейчас я понимаю, что это был первый раз в жизни, когда я увидел мертвеца.

Читайте в тему:

Граждане, послушайте меня!

Тогда же я думал, что дедушка просто дремлет, у него было лицо живого, тихо спящего человека. Форточка окна около дивана, была открыта настежь из неё дуло неприятным, холодным ветром. В черноте окна дрожали огни уличных фонарей, мне казалось, что ресницы деда подрагивали в такт мерцанию ночных фонарей.

— Обними дедушку, попрощайся, — услышал я мамин голос.

Я подошёл к деду и прикоснулся губами к его прохладной щеке. Затем глубоко вздохнул, почувствовал лёгкий запах полусгнивших листьев, которыми обычно пахнет поздняя осень – наверное, это был запах его кожи, напоминающей рыхлый влажный грунт. Взглянул на деда ещё раз – его лицо, лицо невозмутимого, молочно-белого фарфора с редкими седыми волосами около ушей выражало глубокое спокойствие в отличие от тревожного шума ветра, завывавшего за окном.

— Пошли одеваться, — проговорил дядя Рува, обняв меня за плечи.

Мы вышли в переднюю, обклеенную коричневыми обоями, надели мешковатые чёрные пальто советского времени: я – маленькое чёрное с детской меховой шапкой, полученной от моего старшего двоюродного Алика, а дядя Рува – длинное чёрное пальто с чёрной шляпой, которую он получил от старшего брата Изи.

Мама с папой вышли за нами из столовой в переднюю по очереди обняли меня и снова сказали, что заберут меня домой через несколько дней.

— Веди себя хорошо, — сказал папа, и что-то в его голосе окончательно погасило всю мою радость от предвкушения поездки к любимому дяде.

Я понял, что наступил один из тех дней, когда судьба подстерегает тебя за углом, когда недовольство и страх гнетут твоё сердце, и ты понимаешь, что мир устроен не так уж и хорошо, а скорее всего очень даже паршиво! То есть я сейчас пишу про судьбу, недовольство и страх – а тогда, наверное, просто тошно стало на душе.

Мы вместе с дядей быстро спустились по тёмной лестнице со второго этажа и открыли дверь на улицу. Дверь поддалась не сразу, но затем хрустнула, и в лицо ударил колкий мороз. Ступени крыльца были усыпаны рыхлым снегом, сугробы подступили почти вплотную к нашему дому, а с выступов крыш домов свисали острием вниз худые сосульки, отливающие при свете фонарей желтоватой синевой.

Дядина машина стояла недалеко, около городского канала, поперечная зыбь которого слегка тушевала отражения деревьев шевелившихся в ночи. Ночь была сизая, тонкие тучи, как голубиные перья расплывались по небу вокруг желтоватой ледяной луны.

— Хорошо, что ты попрощался с дедушкой, — вдруг произнес дядя Рува.

— Может он ещё поправится?

— Не думаю, он очень болен, — дрогнувшим голосом ответил дядя, и я снова почувствовал, что это тот самый день, который никогда не смогу забыть, день, тень которого ляжет на всю мою будущую жизнь.

Но это было лишь начало дня, который впоследствии оказался таким удручающим и непредсказуемым…

Мы ехали в дядиной машине в полном молчании, каждый думая о своём. Судя по хмурому выражению лица дяди Рувы ничего весёлого у него в голове не происходило.

У взрослых, как я заметил, существуют две крайности: или мир совершенен и тогда у них прекрасное настроение, они смеются, хвалят детей и делают им подарки, или наоборот – жизнь ужасна, тяжела, и в этом виноват весь свет, только не они. В такие неприятные моменты желательно не попадаться на глаза взрослых. Они могут и оплеуху отвесить и наказать ни за что. Огромное расстояние между совершенным и ужасным миром взрослые могут преодолеть за несколько часов, всё зависит от внешних факторов, к которым мы, дети, иногда, также бываем причастны.

В общем, в тот самый день смерти моего деда настроение у взрослых было настолько противное, что даже добрый дядя Рува был кислым и несчастным. Теперь я понимаю, что он, очевидно, очень любил своего отца, то есть моего дедушку. Я же думал о том, что машина дяди лучше и новее нашей, квартира побольше и их дочка Инна получает больше похвал от её родителей, чем я от своих.

Основным источником моих похвал был дед, который научил меня читать и считать, когда мне было всего три года. С тех пор он при каждом удобном случае превозносил мои способности, сообщая всем соседям и родственникам, что молодой гений, в моём лице, скоро завоюет весь мир. Похвалы деда вместе с поддакиванием знакомых, которые не осмеливались перечить дедушке, окрашивали моё детство в розовые краски и вызывали честолюбивые порывы к совершенству. Я искренне, всей душой, стремился к добру, слушался родителей и усердно тренировался в арифметике и чтении сказок Андерсена.

Теперь же, с предполагаемым уходом дедушки в другой мир я ощутил неуверенность и страх перед ожидающими меня испытаниями, страх, что не смогу достойно вести себя в жестоком детском мире. Говоря о жестоком детском мире, я, конечно, имею в виду нелюбимую школу и улицу – но об этом позже…

Приехав к дяде, я получил милостивое разрешение его жены, тёти Эллы, залезть в постель спящей двоюродной сестры Инны. Такое нам с сестричкой разрешалось не часто, но это был необычный день. Дядя Рува сказал, что я могу пропустить школу из-за особых семейных обстоятельств, обнял меня и пробормотал, что едет обратно к дедушке. Я же быстро разделся, скользнул под тёплое одеяло сестры, и перед тем как провалиться в глубокий сон ещё успел ощутить шелковистую гладкую ткань её пижамы.

Проснулись мы поздно, часов в десять. Тётя приготовила на завтрак тосты, яйца и чай и мы принялись за еду, разговаривая о разных глупостях, которые заполняют головы детей в 6-7 лет. Потом разговор зашёл о дедушке и тут мы чуть было не поссорились, так как сестра сказала, что это не страшно, если дедушка скоро умрёт, потому что у нас остаётся ещё много живых членов семьи. Я рассердился и выкрикнул, что она так говорит потому что у неё есть ещё один дедушка и одна бабушка, то есть родители её матери, а у меня это единственный дед. И это была совершеннейшая правда, потому что родители моего отца и его маленькая сестричка погибли в гетто во время войны, а мамина мама умерла совсем молодой ещё до войны. Потом мы помирились, но настроение у меня всё же было испорчено. Я засел в комнате у сестры и начал читать книгу Жюль Верна "Дети капитана Гранта" – книгу которую однажды уже начинал читать, но бросил.

На этот раз с замиранием сердца я следил за тем, как Гленарван и его спутники пытались расшифровать документ, составленный капитаном Грантом. Мир в книге был такой живой интересный, что я позабыл о невзгодах моей настоящей жизни. Увлекшись книгой, я и не заметил, как пролетело полдня, пока дядя Рува не вернулся. Его несчастное быстро вернуло меня к действительности. На мой вопросительный взгляд он разом выпалил:

— Дедушка умер, мы его похоронили.

Слёзы навернулись мне на глаза, но не хотелось, чтобы меня увидели плачущим. Я схватил пальто, висевшее в прихожей, наскоро обулся и выскочил из дома, прокричав в дверях, что иду на тренировку по гимнастике. У меня действительно была тренировка в тот день, но я уцепился за эту соломинку только для того, чтобы удрать из дома и побыть одному.

Выйдя из дома, я увидел, что сугробы и покрытые снегом тяжёлые ёлочные ветви были залиты послеобеденным солнцем, снежинки блестели, как чистейшей воды бриллианты. Башни соборов старой Риги, полузамёрзший городской канал, белые деревья и кусты – всё глядело на меня, дышало свежестью и блеском, но не радовало, было чужим и неприятным. Захотелось убежать от живой природы, в которой больше не было места моему дедушке и я начал бежать, бежать без передышки, пока не остановился из-за того что не мог больше дышать. Сердце стучало так громко и часто, как будто молотили мощные пневматические дрели, вспарывающие асфальт для прокладки труб или кабелей.

Я обнаружил, что нахожусь около тренировочного зала, где занимался гимнастикой. Наверное, судьба направила меня туда собственной рукой. Из двери здания выбежал мальчик и резко остановившись, окликнул меня по имени. Это был Серёжа Бондаренко или Бондарь, как все его называли. Бондарь был моим приятелем в школе и на гимнастике. Мне казалось, что Бондарь привязался ко мне из-за моих успехов в школе и спортзале – в этом я был лучше всех, наверное, благодаря усилиям дедушки и из-за генетики отца, который был очень силён физически.

Я же любил Бондаря за его смелость, нечувствительность к опасностям и обидам, близкое знакомство с практическими деталями жизни, о которой мне было малоизвестно. Он умел правильно пользоваться деньгами и товарами, был знаком с продавцами, милиционерами и уличными пьяницами. Я любил Бондаря за его наглое умение жить, и быть таким мальчиком, которому побои в школе и дома не причиняли боли, а били его, особенно дома, часто, беспричинно и беспощадно.

У родителей Бондаря была тяжёлая судьба. Отец фронтовик-инвалид без ноги, мать работала поварихой в маленьком грязном грузинском ресторане. Они часто напивались и лупили Бондаря в бессильной злобе на неблагодарное советское государство, лишившее их достойного, человеческого существования. Бондарь был из тех пацанов, которые знали всю подноготную уличной жизни и дружили с нужными людьми, к которым можно было всегда обратиться за помощью и советом.

После очередных побоев Бондарь часто грозился убежать из дому и примкнуть к какой-нибудь уличной шайке, однако эти угрозы не производили никакого впечатления на его несчастных и обозленных родителей. Вместе с тем им нравилась наша с Бондарем дружба, вероятно из-за того, что я был из благополучной семьи, да и учился лучше всех. Я же считал, что Бондарь, несмотря на его ужасную семью, занимает в мире более твёрдое положение.

Он был взрослее меня, смеялся над выражениями и шутками, которых я не знал и не понимал и входил в мир взрослых без всяких затруднений. Да и самое главное – Бондарь был украинцем, а не евреем, то есть не должен был испытывать некую ущербность из-за своей национальности.

Но в тот злосчастный день смерти деда к моменту встречи с Бондарем я был уже нервным и злым, а также хотел предаваться своему горю в полном одиночестве. Так что Бондарь появился передо мной более чем некстати!

— Где ты был? – поинтересовался он.

— Нигде, у меня дед сегодня умер.

— А мой дед давно умер. Тренер спрашивал о тебе. Такой противный этот тренер, всюду свой нос суёт. Я думаю, он еврей, жидовская у него рожа, да и фамилия странная – Хавкин.

Наступила пауза. Мы никогда раньше не говорили о евреях и Бондарь видимо был уверен, что я русский и с естественной радостью поддержу общую для детей тему жадных и вонючих жидов. Я почувствовал, как холод пробрал всё моё нутро, у меня  задрожали губы, но старался дышать, как ни в чём не бывало. Бондарь не должен был видеть, что мне не хватает воздуха. Я ненавидел его и ненавидел себя, что сразу не сказал ему про свое еврейство. Повернувшись к парню спиной, я быстро зашагал прочь от тренировочного зала. Бондарь догнал меня и пошёл рядом.

— Оставь меня, хочу идти один, — процедил я сквозь зубы, но Бондарь продолжал идти рядом, не отставая ни на шаг.

Внезапно я остановился, повернулся и кинул ему в лицо:

— Ну и сволочь же ты!

Затем выбросил правый кулак по направлению к носу пацана и ощутил, как его нос поддаётся под моим ударом. Кровь хлынула из курносого носа, он на мгновение опешил, но затем вернул мне увесистую оплеуху. Мы сцепились и принялись лупить друг друга, нанося удары в лицо и в живот, распалились и дрались яростно, как заядлые враги. Я был сильнее и бросал его раз за разом на землю, но он не сдавался, вскакивал и вновь продолжал драку. Обливаясь потом и кровью мы ещё долго продолжали бить, рвать, бороться, душить, оскорблять и унижать друг друга словами, которые становились всё более глупыми и злыми, но слов жид или еврей больше не сотрясали воздух.

Думаю, что Бондарь так и не понял из-за чего я начал драку. Сейчас я не могу восстановить в памяти, чем закончилась  наша битва. Кажется, какой-то взрослый и сильный мужчина разнял нас. Очнулся я уже в темноте, узнал улицу и дома в окрестности дома дяди Рувы. Боевой настрой медленно проходил, действительность стала по частям пробиваться ко мне, сперва через глаза. Вот и мост, перекинутый через городской канал, и парк с заснеженными елками.

Солоноватый вкус крови во рту, разорванная одежда, сбившиеся носки, боль в пальцах и горение левого уха приходило мало-помалу, все явственнее осязалось и ложилось на мои плечи тяжёлой ношей. Я вдруг ощутил дрожание рук, колен и понял, что очень устал. Наконец возник дом, в котором жил дядя Рува, и я понял, что там меня ожидают прибежище, свет, мир и любовь.

Со вздохом облегчения толкнул высокую входную дверь и вместе с запахом камня, характерного для всех рижских подъездов, на меня накатили воспоминания о прошедшем дне, смерти деда и драке с Бондарем. Я не видел выхода из случившейся ситуации, просто дышал холодным воздухом одиночества и отчаяния без планов на будущее. Цепляясь за перила, медленно поднялся на третий этаж и позвонил в дверь квартиры. Было около девяти часов вечера, никогда раньше без спросу я не возвращался домой так поздно.

Дядя Рува открыл дверь и в испуге застыл, увидев моё окровавленное лицо и грязную изодранную одежду.

— Слава богу, появился! – воскликнул он. — Ты что подрался? – продолжил дядя, но я ничего не ответил, прошёл в столовую, чувствуя на себе взгляды тёти и двоюродной сестры.

Не задавая вопросов, тётя помогла мне помыться, обработала раны и накормила. Сочувствие и семейное тепло окружали меня, я сидел молча и думал, как я благодарен за это молчание дяде Руве и его семье. Затем меня отправили спать. Долго я еще не мог заснуть, ворочаясь с боку на бок. Через некоторое время дверь приоткрылась, и дядя спросил меня, не входя в комнату:

— Не спишь? Только что звонила мама, говорит, родители Серёжи Бондаренко волнуются, он не вернулся домой с тренировки. Ты его случайно не видел сегодня?

— Нет, — ответил я, сгорая в темноте от стыда.

Бондарь не вернулся домой ни в тот вечер, ни в последующие дни. Его искали во всех возможных местах, в которых обычно ищут пропавших без вести детей – но всё безрезультатно. Мой бывший приятель пропал, исчез, испарился, как дым. На следующий день после его исчезновения в квартиру дяди Рувы заявился усатый милиционер, который расспрашивал меня про Бондаря, а также про мои синяки и царапины. Я  легко от него отвязался, сказав, что подрался в парке с незнакомым мальчишкой. Он быстро отстал от меня, и я ещё тогда подумал, что если все следователи так допрашивают подозреваемых, то не удивительно, что по улицам Риги по вечерам шатается множество подозрительных типов.

Так я в один день я потерял своего единственного деда и своего единственного друга. Я продолжал посещать ненавистную мне школу ещё долгих четыре года, пока не перешёл в другую, где моя жизнь совершенно изменилась. Но об этом – позже…

Что касается Бондаря, я почему-то уверен, что он жив и не утонул ни в городском канале, ни в реке Даугаве, и ни в Балтийском море – это все основные близкие водоёмы, в которых как правило тонут пьяницы и дети. Скорее всего он находится очень далеко и живёт себе там без побоев родителей. Хотя он для меня и потерян, но может быть, я все же его найду, вытяну к себе за тонкую нить, которая нас связывала. Иногда закрывая перед сном глаза, я представляю, как возвращаю Бондаря, крепко держу его руку и не отпускаю – и мы снова становимся друзьями. Я также уверен, что перед тем как исчезнуть, он полностью простил меня, даже более — чем я его…

Носке — гражданин Латвии

Добавить комментарий