Продолжаем публикацию фрагментов из книги "Закат в коричневых тонах", написанной нашим отважным питерским коллегой
Сергей ГУЛЯЕВ, Санкт-Петербург
«Говорит Господь Бог: не хочу смерти нечестивого, но, чтобы нечестивый обратился от пути своего и жив был».
(Иезекииль: 33:15-15)
С Дашкой мы учились на одном курсе и даже жили в одной комнате общежития Донецкого национального мединститута все шесть лет обучения. Как давно это было! Еще до войны.
В больницах Донецка мы проходили лечебную практику. В 2014 году, после того как город захватили боевики, наш институт в полном составе переехал в украинский Лиман, а меня направили сначала в Краматорск, а после в областную больницу Харькова. Дашка осталась в Донецке. Она всегда была отчаянной девчонкой – и тут не испугалась войны и бомбежек. А может, не хотела оставлять старенькую маму и свою небольшую квартирку на окраине города.
Мы первое время созванивались, она жаловалась на неустроенность и маленькую зарплату, на отсутствие необходимых лекарств и большую загруженность. Я сто раз приглашала ее к себе в Харьков. Честно предупреждала, что здесь тоже все непросто. Что приходится снимать жилье, что работы много, а личной жизни мало, но у нас хоть не стреляют, да и власть нормальная, не бандиты. Но Дашка всякий раз отнекивалась, держалась за маму, за свой обжитой уголок, за работу недалеко от дома, полагая, что все это когда-то должно наконец закончиться. И война, и бандиты, и обстрелы.
Но шло время, и в разговорах со мной она все чаще защищала и оправдывала местных отморозков, захвативших власть на Донбассе: «Ну а что делать, если киевские ставленники сбежали, в городе должен кто-то отвечать за порядок? Больницы должны работать, людей надо лечить. Если мы все разъедемся, что здесь будет?»
Что это было, я не знаю. Может, стокгольмский синдром, или она попросту боялась телефонной прослушки спецслужб и не хотела выглядеть нелояльной по отношению к местной пророссийской власти?
Мы стали реже общаться, а потом и вовсе совершенно потерялись на несколько лет. Я часто думала о ней и даже порывалась найти, но Дашки не было ни в соцсетях, ни на связи по привычным телефонам.
Когда началась вторая война, или продолжилась первая – не знаю, как тут правильнее сказать, – я вспомнила про Дашку и где-то, каюсь, даже позавидовала ей. Донецк, в отличие от Харькова, не обстреливали. Ну, может, и обстреливали, но точно не так как нас – практически в ежедневном режиме.
Из обычной многопрофильной больницы мы постепенно превратились в военный госпиталь, плановое лечение и операции заместились военно-полевой хирургией и травматологией. Никто из врачей не покинул место работы, не стал эвакуироваться, хотя у многих были дети и старые родители.
Война диктовала нам свои планы. Мы уже не вспоминали прежние графики дежурств и смены, про выходные и отпуск, и, мне кажется, я иногда забывала даже про еду. Конвейер раненых не прекращался с февраля ни на день, эта смертельная карусель закружила нас в какой-то заколдованный круг, из которого было не выбраться. Мы привыкли к постоянной бойне, взрывы нас уже не пугали, если при этом не сыпались окна больницы.
Немного легче стало в августе, когда Харьковскую область полностью освободили от оккупантов. Работалось спокойнее, хоть и не стало меньше раненых военных и гражданских. Но ближе к зиме тактика русских изменилась, не в силах воевать с нашими военными, они стали терроризировать гражданское население, обстреливать дома, больницы, электростанции, лишая людей света, воды и тепла в городах по всей Украине.
Харькову тоже досталось. Останавливалось метро, стало тяжелее добираться до работы, постоянные перебои с электричеством выбешивали, потому что ничего было не успеть – ни приготовить, ни постирать, ни погладить. Только вымоешь голову – свет отключили, фен не работает, так и бежишь с завязанной полотенцем головой на дежурство.
Сегодня так и было. Фен – в сумке, лишь бы электричество в больнице не отключили! До смены пятнадцать минут – успею! И тут щелк – и темнота. Чуть не расплакалась! Сейчас затарахтят генераторы, подключат операционные, но туда же не притащишься с феном, там и так каждый киловатт на счету…
Плюнула на свои мокрые волосы, забрала в хвостик – и под колпак. Открыла смартфон посмотреть новости, что там обсуждают. Ага! Блэкаут в Украине – ведущая российского телеканала радостно комментирует, как украинцы готовят чай на свечках и покупают «буржуйки», чтобы согреться. С-сука! Я себя считаю человеком сдержанным, редко завожусь, но это был тот случай, когда не выдержала. Нашла в ютьюбе сюжет этой малахольной с «России 1» и в комментариях высказала этой сучке все, что я про нее думаю. Про обесточенные роддома и оставшиеся без тепла приюты престарелых, про школы и детсады, в которых дети занимаются, не снимая пальто. «Вы с кем воюете, вояки вы херовы?!» И подписалась: врач.
Через пять минут мне прилетела ответка. Писал мне военный из россиян, подписался: 205-й. Хорошо хоть не «двухсотый»! Пытался защитить телеведущую: «мол, знаем, кого вы там лечите: “бандер”, нами не добитых. Ну так ничего, они подождут, пока свет починят, и нам тут спокойнее без них будет»!
До выхода в операционную оставалось десять минут, можно было успеть выпить чашку горячего кофе. Но я решила, что будет лучше потратить их на ответ этому умнику. Из уважения к медицине опущу всю ненормативную лексику, которую я сложила в голове, отвечая «205-му». Я так обычно не делаю, не ругаюсь с ботами в сетях. Но тут задело просто за живое! Взъярилась немного!
«По поводу электричества я скажу просто. Мои смены сейчас – это 16 часов. Это от двух до восьми операций. Аккумуляторная пила – это максимум две операции. Ваших оперировала ручной. Не мой выбор, вы без света оставили отделение. Ты так бодро пишешь о ранениях, 205-й, наверное, знаешь, что такое – ждать операцию шесть часов, правда? А восемь? А десять?
Послушай, 205-й, хотела бы я, чтобы ты посмотрел на мои руки. Ты знаешь, что такое оперировать с фонарем, ручной пилой? Так вот, сначала идут наши. На них кровь, генератор, электропила, лампа. Когда нельзя спасти конечность, я должна сделать хорошую культю под протез. Но что вы сделали с Харьковом? Там же ваших было столько, что оперировали конвейером. Что такое с фонариком сосуды сшивать – ты знаешь? Я отстояла шестнадцать часов на ногах, заканчиваю с восьмым, а у первого уже вся брюшина хлюпает – пропустила! Мы с анестезиологом уже падаем, а начинаем разбирать и полоскать – собирать зайчика для мамки. Зайчик выжил, только шрам побольше. Зато – да, вы свет потушили. Молодцы! А в больнице на операционную – один генератор. И работает он шесть часов, потом час остывает. И в смену ему требуется двадцать литров топлива.
Как вас шить, мишки вы сраные? Вас же везут и везут.
Вчера четверых ваших привезли из-под Славянска. Все – с ВИЧ, узнали это от меня.
Вы убили больше двадцати украинских врачей. Последний убитый – она лечила детей от лейкемии, уникальный специалист, воспитывала сына. Сгорела в машине в центре Киева, когда ехала на работу. Как ты думаешь, 205-й, сколько пленных умерло у украинских врачей? Ни одного!
Санитары одинаково забивают окна мешками с песком: и своим, и вашим. Бережем их жизни от ваших ракет.
И наши медсестры ищут вашим трусы, тапки, одежду. Красный Крест ничего не дает.
А сейчас вы еще среди зимы отключите отопление? Ну-ну! Так, может, вашим по пузырьку зеленки выдавать? Мыть их чем будут? Нам везут их, как в поле нашли, плюс как помогли там, на месте. Очень жалкое зрелище…
Красный Крест на пленных одноразовые пеленки дал один раз – 400 штук. А на одного нужно восемь в сутки. Раны текут. Должны течь. А чем стирать? Ночью в операционной плюс шестнадцать. У меня мерзнут пальцы, инструмент едва могу держать.
Больницы не могут быть частью вашего террора. Это место помощи, а не пыток.
Я тут шила вашему бойцу мошонку и думала: оставлять ему возможность стать отцом или нет, ранение серьезное, вызвонила коллегу из Полтавы, и он мне через зум помог советами, как оставить зайке яйко. Скакать будет без ноги, без одного яйки, но все осталось, что нужно. Надеюсь, что выйдет. Сложный. Так вот, давайте тушите свет, он и сейчас-то под тремя одеялами трясется. Выключим обогреватель и посмотрим, что же с ним будет, да?
Я шестнадцать лет училась, чтобы спасать жизни, а сколько ты учился, чтобы убивать, 205-й?
Чтобы разрушить дом и убить людей нужно нажать кнопку.
Чтобы спасти раненого – нужны часы такой работы, что после пальцы по кнопкам не попадают.
И много дней ухода, перевязок, реабилитации. Месяцы.
Есть что-то странное в том, что мы выхаживаем своих убийц, не правда ли, 205-й?»
…До конца смены так и не включили электричество. Мы присели лишь дважды, между третьим и четвертым, потом седьмым и восьмым пациентами – в паузах, пока остывал генератор, а санитарка обрабатывала кюветы и стол. В ординаторской был кофе в термосе, но не было физических сил идти туда длинным холодным коридором. Анестезиолог отправился перекурить и сказал, что принесет мне чашку черного. Я благодарно ему кивнула.
Ночью по домам нас развезла дежурная машина скорой помощи. Иначе было уже не добраться. На мою радость в районе не вырубили свет. Несколько окон в моем доме светились за плотными занавесками. Успеть сварить спагетти, подогреть соус – и душ, если опять не отключили воду.
Пока закипала вода, немного подзарядился смартфон, и тут же прилетело уведомление из чата ютьюба. Кто-то откликнулся на мой крик души. 205-й?
Но нет, не он. Комментарий был от неизвестного: user3478338.
«Доброй ночи! Я не хочу обидеть никого из врачей Украины. Они спасают жизни. Как могут. Но! Все месяцы войны и наши врачи в Донецке спасают и мирных жителей, которые пострадали после обстрелов, и ребят наших. А с началом СВО из нашей больницы сколько сотрудников забрали на передовую! Они медики. Их долг – лечить, и когда они спасают жизни, то не думают, кто перед ними. Мы с марта лечим военнопленных. И с ампутацией были, причем сделали так, чтобы в будущем можно было протез поставить.
После обстрела колонии в Еленовке были вызваны все хирурги, операции шли в четырех блоках одновременно, только одна заканчивалась, оперировали следующего раненого военнопленного. Все ребята молодые. Из тех, кто у нас лежали, наверное, по обмену уже в Украине, надеюсь, дома. А как им было страшно у нас… Мы-то уже за многие месяцы войны потеряли инстинкт самосохранения. Если рядом обстрел, то уже не падаем на пол, а стоим и смотрим, куда прилетело. Ведь это снова могут быть раненые. Те, кого нужно будет спасать. А тут то в фильтровальную попали, то насосная обесточена, воды нет. И ничего, лечим! Для нас нет разницы, кто перед нами лежит, в первую очередь это человек. Мы, медики, не имеем права кого-то судить, мы давали клятву Гиппократа. Судить может только Бог!
У нас отделение на пятьдесят коек. Тут лежат мирные с ранениями, пострадавшие от обстрелов, плановые оперированные и рядом с ними – военнопленные. Понять, что это пленные, можно только по охране. Кормим тем же, чем и остальных. Все обследования и анализы – как и всем, кто здесь. Тем, кто курят, охранники еще и сигареты покупают, и в курилку водят. Мы все люди, в любой ситуации нужно оставаться человеком».
Ну да, все так – без эмоций и возражений согласилась я с неизвестным юзером, ответившим на мой комментарий.
В эту ночь мне везло – и макароны сварились, и соус успела подогреть, и кофе сделать. И главное чудо – набрать ванну горячей воды. Я вылила туда без сожаления всю пенку, (неизвестно когда еще будет такая возможность побаловать себя) и решительно плюхнулась в пахнущую лавандой воду.
Расслабиться, как мечталось, не получалось. Зря, наверное, наелась перед сном. Да еще кофе! Не усну теперь. Что-то меня тревожило, словно я забыла сделать какую-то манипуляцию, выполняя операции. Мне часто снится такой кошмар в моих редких коротких и беспокойных снах. Мельком прошлась по сегодняшнему квесту, ничего особенно серьезного не было, просто девять операций: удаление пули и осколков, ампутация, две очень сложных внутриполостных. И вдруг осенило! Я выскочила из ванной и помчалась, как была – мокрая, в пене, – на кухню за смартфоном.
Чтобы еще раз прочитать, что там меня так встревожило вдруг в том, ничем не примечательном, как мне сначала показалось, комментарии к моему тексту.
Да! Так и есть! Эти вот слова: «Мы все люди, в любой ситуации нужно оставаться человеком» и «Судить может только Бог!» Это же Дашкины присказки, она их вечно вставляла, когда не хватало аргументов в спорах!
Я написала аккуратно, боясь ошибиться: «Дашка?» И добавила фразочку из нашего с нею любимого фильма: «Ты ли, чо ли?»
Было три часа ночи, вряд ли она читает сообщения по ночам. Я вернулась в ванную в некотором трепетном предвкушении, провалялась там еще полчаса, и если бы не остывшая вода, наверное, и уснула бы там в неге.
Утром не нужно было рано вставать на работу, мне предстояла ночная смена, и я отключила все будильники, чтобы поспать, но телефон запиликал, сообщая о пришедших сообщениях. Я не торопилась открывать глаза, давала себе еще немного понежиться – ожидала, как всегда, что это пишут с работы. Меня часто вызывают на что-то срочное, когда не хватает рабочих рук в операционной. Подождут пять минут – дала я себе маленький дедлайн! И вдруг вспомнила про Дашку. Сон как рукой сняло. Я потянулась за телефоном и с облегчением увидела, что сообщения не из больницы. Ссылки были на чат ютьюба.
Главное послание было из двух слов: «Инна, ты?!!»
Мне о многом хотелось поговорить с Дашкой! Про личную жизнь и ее маму, про работу, мечты, встречу и войну. Неужели я ее нашла?! Но все это потом – в личку. Или по телефону. Мы же нашлись!
Второе сообщение было от 205-го. Оно было чуть длиннее Дашкиного.
«Уважаемая доктор! Примите мои извинения, я написал это, не подумав. Спасибо за все, что Вы делаете, и особенно – для наших. Если со мной здесь что-то, не дай бог, случится, я хотел бы оказаться в Ваших руках».
