На прошлой неделе в тель-авивском театре "Маленький" была показана пьеса "Червь", написанная и поставленная Михаилом Теплицким по мотивам известной повести Шамая Голана
Петр ЛЮКИМСОН
Фотографии предоставлены Михаилом Теплицким
Премьера спектакля состоялась еще в июне в Международном берлинском драматическом театре (IBDT), и вот на днях состоялось два показа в Израиле. Представляя свою новую работу, Михаил Теплицкий отметил, что решение руководства этого театра поставить в сегодняшнем Берлине пьесу по очень израильской книге очень израильского писателя, с израильским режиссером и еврейскими актерами было своего рода актом мужества. Но, признаюсь, смысл этих слов дошел до меня лишь в заключительной части спектакля.
Впрочем, глубинные смыслы "Червя" открываются не сразу. Поначалу перед вами предстает этакий израильский вариант "Осеннего марафона" — вечная история мужчины, мечущегося между двумя женщинами и не готового отказаться ни от одной из них. В монологах двух героинь Ниры и Адины бездна женской психологии, а также являющегося неотъемлемой частью израильской культуры высокого градуса сексуальности, но истинная суть этой действительно чисто израильской истории проступает в мелочах, в оброненных как бы вскользь фразах.
"Ты пришел на нашу землю", – роняет жена Йоэля Нира Беркович, и слово "наша" здесь далеко не случайна. Нира – "сабра", третье поколение уроженцев Тверии, видит в Йоэле чужака, женившегося на ней не столько по любви, сколько для того, чтобы завладеть домом ее отца и деда и сделать карьеру с помощью их связей. Она жалуется на то, что Йоэль с ней почти не разговаривает, что он охладел к ней, но на самом деле это она не в состоянии понять мужа, который остается для нее чужаком, а если так, то о чем с ней говорить? И то, что у Ниры появляется любовник в лице бывшего одноклассника Нимрода, совершенно закономерно. Нимрод – это "свой", Тверия и Кинерет – это и его земля. Как закономерно и то, что в жизни Йоэля появляется дочь репатриантов из Марокко Адина, и Йоэль признается ей, что знал о том, что она рано или поздно придет в его кабинет директора банка.
Подписывайтесь на телеграм-канал журнала "ИсраГео"!
Только Адине Йоэль может рассказать, что, будучи мальчиком, спасся от немцев, уменьшившись до размеров червя, чтобы они перестали его замечать. Ну а то, что он хромает, так это просто вечная памятка от немецкого офицера, наступившего на него своим сапогом. Нире он об этом не рассказывал, поскольку знал, что та его не поймет. Но Адина, которой мать рассказывала о том, как после провозглашения Государства Израиль в Марокко вспыхнули еврейские погромы, и что она при этом переживала, как раз прекрасно понимает.
Так в спектакль осторожно, сначала как побочная партия входит тема Катастрофы, которая затем становится основной. Да иначе и быть не могло, поскольку это – главная тема книг Шамая Голана. В третьей части Йоэль вспоминает последние дни своей семьи перед отправкой в Освенцим, о том, как он, одержимый страхом, просил Бога превратить его в нечто незаметное и невидимое для нацистов, и Бог словно услышал его просьбу. И этот страх преследует его всю жизнь, заставляет вместо того, чтобы принять решение, прятаться от себя и всего мира. И в итоге наш герой кончает жизнь самоубийством, "спрятавшись" под водами Кинерета.
Но до этого будет поездка на конференцию в Вену, где вокруг него снова звучит немецкая речь, и такие хорошие немцы уверяют, что они лично никогда не служили в СС; что их служба в армии ничем не отличалась от службы израильтян в ЦАХАЛе, и вообще — надо забыть прошлое и возлюбить друг друга. А Йоэль понимает, что стоит ему только закрыть глаза, и все эти милые немцы предстанут перед ним в той самой нацистской форме. И единственный вопрос, который вертится у него на языке, это вопрос "сколько евреев убил ты сам?!"
На мой взгляд, только ради этого монолога Йоэля, этой подлинно оглушительной пощечины так любящей мертвых евреев Европе, соединяющей воедино Катастрофу и день сегодняшний, и стоило поставить "Червя" на сцене IBDT. Только после него стало окончательно ясно, почему появление такого спектакля в Берлине было актом мужества, и дело не только в политических потрясениях, которые этот город переживает в последнее время. Более того, автор этих строк убежден, что "Червя" стоит показать во всей Германии. Желательно, конечно, на немецком языке, но хотя бы с бегущей строкой перевода.
И опять симптоматично: о том, что случилось в Вене, Йоэль рассказывает только Адине. Включая и то, как он "трахнул" немку Гертруду, и в этом не было ни намека не то что на любовь, которая пронизывают его отношения с Нирой и Адиной, но и на эротику. Это был животный акт мести за "червя", той самой "мести сексом", о которой говорит герой "Февраля" Багрицкого ("Принимай меня в пустыне недра, где трава не может завязаться…") и которой посвящено столько стихов и прозы других наших классиков.
"Червя", безусловно, нельзя понять без знания наших культурных кодов. Червь в иудаизме – это, прежде всего, символ создания, живущего без всякой цели и одержимого жаждой выживания и похоти. Талмуд говорит, что евреи совокуплялись с моавитянками, "как черви", и Тамара, героиня романа "Враги. История любви" великого Башевиса-Зингера повторяет эту фразу, когда рассказывает Герману о жизни в лагере. Отсюда становится понятным, почему Йоэль, по воспоминания Ниры, в молодости был таким ненасытным в сексе, но совершено не заботился о том, что при этом чувствует она. Отсюда и признание Йоэля Адине: "Да, я эгоист!". Отсюда и его смирение с тем фактом, что у жены появился любовник. Он даже относительно спокойно ест принесенную этим любовником рыбу. А что, черви любят рыбу…
Проблема Йоэля не в том, что он опустился в лагере до уровня "червя", — опускались многие, и это как раз и есть самое страшное, что нацизм делал с людьми. Проблема его в том, что в отличие от многих других, после возвращения оттуда он так и не сумел стать человеком в полном смысле слова, а остался "червем". И даже когда в Вене ему предоставляется шанс вытравить из себя червя, он его упускает. Он сводит счет с нацизмом, но сводит по-своему – именно как "червь".
Как уже понял читатель, "Червь" – спектакль на троих. И следует признать, что все трое задействованных в нем актеров – и Йоэль-Александр Баргман, и Нира-Анастасия Вайнмар, и Адина-Алла Царицына – действительно великолепны. Все трое играют на той самой магической грани, когда кажется, что перед нами вполне реальная жизнь, и одновременно помнишь, что это все же нечто куда большее. Как во многих спектаклях Михаила Теплицкого, у актеров выверена каждая реплика, каждое движение, и в сочетании с точностью интонации их пластика буквально завораживает. Не говоря уже о множестве других сценографических находках, в которых угадывается уникальный режиссерский почерк Теплицкого. Разбросанные по всей сцене бутылки с водой, и то, что то Нира, то Адина, то он сам постоянно его из них поливают – это, безусловно, удачная метафора попытки смыть прошлое, которое, увы, не смывается. Необычайно символичны и платья героинь: Нира в красном — цвета "гвуры", то есть суда и силы, и Адина вся в белом – цвете "хеседа", милосердия. Хотя, конечно, все это можно трактовать иначе.
Одно несомненно: двух спектаклей "Червя" в Израиле мало. Хотелось бы еще. Но, главное, повторю в том, чтобы его смотрели в Европе. Если там еще остались те, кто способен хоть что-то понять.
"Новости недели"
