Далекие путешествия близких родственников
Александр АГРАНОВСКИЙ, Александр БАРШАЙ
Русскоязычному культурному сообществу в Израиле нужно привыкать к новому имени — Елена Твердислова.
Впервые она появилась на публике в столице страны в качестве супруги замечательного русско-азербайджанского писателя, переводчика и мыслителя Чингиза Гусейнова. Тогда, на своём дебютном вечере в Иерусалимской русской библиотеке героем встречи, естественно, был сам Чингиз. Впрочем, он не без гордости представил свою жену как прозаика и поэта, литературоведа, переводчика польской литературы. Кроме того, публика имела возможность познакомиться в тот вечер и с книгой Елены Твердисловой "Чужая тайна" — "литературоведческим романом о Чингизе Гусейнове — писателе и азербайджанце". Уже эта небольшая, но густо написанная книжка давала основания предполагать, что автор ее — незаурядная и оригинальная творческая личность, для которой литература и жизнь неразделимы…
Но вот Елена Твердислова вышла из тени мужа — уже на своем собственном творческом вечере в той же Иерусалимской библиотеке — и люди вполне убедились в том, что перед ними действительно Елена Премудрая — тонкий и умный рассказчик, удивительный мастер устного и письменного слова, неутомимый, истовый исследователь многого и всякого. К примеру — польской культуры и жития Папы Римского Иоанна Павла Второго (Кароля Войтылы), личностей и творчества Вацлава Гавела, Марко Хласко, Савелия Гринберга, Фридриха Горенштейна; теории и практики рецептивной эстетики (честно признаемся: мы пока не знаем, что это такое — А.А. и А.Б.), а в последние годы — истории своих незаурядных родственников, в судьбе которых отразилось их, а отчасти и наше с вами невероятное, трагическое и порой фантасмагорическое время…
* * *
Свой устный рассказ Елена назвала очень точно и ёмко — "Далёкие путешествия близких родственников".
Спокойно и неторопливо, без эмфазы и других внешних эффектов она поведала притихшему залу поистине шекспировскую историю двух близких ей людей — Анны Яковлевны Смотрицкой и её мужа Александра Самуиловича Эстрина.
Родная сестра бабушки Елены Твердисловой Клары — Анна Смотрицкая родилась в Елисаветграде, где окончила гимназию и где вместе с сестрами училась игре на фортепиано у Генриха Нейгауза, жившего с ними на одной улице. Образованная, знающая несколько языков восторженная девушка на волне революции в 18-м году отправляется с трудовой школой в "красную" Уфу. Но город вскоре взяли колчаковцы, которые расстреляли всех мужчин подозрительной школы, а женщинам и детям пришлось бежать в разные стороны. Обстоятельства и дороги гражданской войны в конце концов забросили Анюту на Дальний Восток, а потом с потоком беженцев она очутилась в Шанхае, где нашла место бонны в богатой семье русской актрисы. Позже с этой же семьей девушка перебралась в японский город Йокогаму.
В это же время туда занесло и уроженца еврейско-белорусского городка Мстиславля Сашу Эстрина, жизнь которого оказалась еще более богатой на города, страны и события, чем у юной Анюты Смотрицкой. Юношей, еще до революции он в родном городе, а потом в Санкт-Петербурге освоил профессию мастера по обработке металлов. Но затем родители отправили Сашу в Париж к родственнику для повышения квалификации и заработка. Для этого, как подчеркнула рассказчица, семья Эстриных вынуждена была пойти на жертву и продать корову. В Париже еврейский юноша вырос до классного специалиста по различным видам обработки металлов, а также — по газосварке, что помогло ему быстро встать на ноги и обзавестись множеством друзей и знакомых.
В клубе русских эмигрантов он прослушал цикл лекций А.Луначарского по искусству, некоторые из них проходили прямо в Лувре. Там же судьба свела Александра со знаменитым скульптором Огюстом Роденом, который высоко оценил познания и практические навыки Эстрина в работе с "железом", но еще больше — его вкус и духовную глубину. Старый мастер настолько проникся к молодому человеку из России, что подарил ему целую папку своих эскизов. Куда бы потом ни забрасывала Эстрина судьба, он как зеницу ока хранил работы великого художника, поскольку вполне осознавал их значение и цену. Увы, в страшную лютую зиму ленинградской блокады бесценные листы Родена пошли в топку и, возможно, в какой-то мере даже спасли жизнь семьи Эстриных — Александра, Анны и их сына Шурика — Александра Александровича, которому в этом году "стукнет" 89 лет. Как впоследствии он рассказывал Елене Твердисловой, в "буржуйку" эскизы Родена засовывались по одному — так дольше можно было сохранять огонь в печи. Впрочем, ужасы блокады и другие прелести советской жизни будут у Анны и Александра значительно позже…
С началом Первой мировой войны Саша Эстрин, испытывавший неловкость при виде мобилизации своих французских знакомых, уезжает в Америку. "Мне, здоровому молодому парню, которого не брали в армию, было стыдно смотреть женщинам в глаза", — признавался он. Из США Александр намеревался вернуться в Россию, по которой очень тосковал. Но пламя мировой бойни, сильней всего охватившее Европу, сделало его планы несбыточными. И все же он не оставлял мысли — пусть когда-нибудь, пусть окольными путями — вернуться в Россию, увидеть и обнять своих родных и друзей, посетить места, где вырос. Однако пароход, на котором он плыл домой, вынужден был повернуть в Китай и пришвартовался в Шанхае, где к тому времени уже была большая русская колония. Знание английского языка, отличная профессия и золотые руки позволили Эстрину, в отличие от многих русских эмигрантов, не владевших языком, довольно быстро найти работу и, что называется, неплохо устроиться.
Впрочем, свойственная живому и любознательному молодому человеку тяга к перемене мест, желание побывать в соседней и "загадочной" Япониии, познакомиться с жизнью и бытом японцев заставили Александра через некоторое время перебраться в Страну Восходящего Солнца.
Оказавшись в Йокогаме — этом японском Вавилоне — Саша случайно познакомился с умной и симпатичной еврейской девушкой из России, которую звали… Анюта Смотрицкая. Молодые люди полюбили друг друга и вскоре стали мужем и женой…
Семья Эстриных не пропала бы и в Японии, в то время значительно более развитой и цивилизованной, чем Китай. Но, во-первых, отношение к иностранцам там было, мягко говоря, малоприятным, а главное, японское правительство по просьбе адмирала Колчака и в соответствии с международным правом приступило к экстрадиции из страны российских подданных.
Саша и Анюта не хотели насильственной высылки, еще меньше они хотели попасть в пекло гражданской войны в России. Эстрин понял, что надо подаваться в далекие и спокойные места. Счастливый случай не заставил себя ждать: на острове Ява, в Батавии — столице Голландской Ост-Индии (ныне индонезийской Джакарте) ему предложили работу в строящемся корабельном доке. Он поехал один, устроился котельщиком, затем вызвал к себе жену. Анюта, дав объявление в газете, быстро нашла работу учительницы музыки и английского языка. Однажды в доме своей ученицы она узнала, что некие голландские ученые снаряжают зоологическую экспедицию на дальние — Молуккские — острова, что в восточной части Малайского архипелага. Отказавшись от хороших заработков и устроенной жизни, Анна и Александр с радостью согласились на предложение администрации Голландской Ост-Индии принять участие в этой заведомо интересной увлекательной научной экспедиции.
Малоизвестная экзотическая страна тысяч островов и наречий, яркой и многообразной культуры, фауны и флоры сразу же влюбила в себя молодую пытливую русско-еврейскую семью. Надо сказать, что Александр Эстрин и Анна Смотрицкая оказались весьма нужными и полезными сотрудниками экспедиции. Он довольно быстро освоил малайский язык, владея при этом еще английским и французским. Александр был мастером на все руки, умел починить любой механизм, оружие, кроме того, он показал себя прирожденным коллекционером, что как нельзя лучше соответствовало его экспедиционным обязанностям.
Еще живя в Батавии, Саша научился некоторым приемам джиу-джитсу, которые показал ему его друг-японец. Это очень пригодилось Эстрину в их странствиях по джунглям диких островов при неожиданных и не всегда безопасных встречах с местными жителями.
Привыкшие к неприхотливому быту, Анюта и Саша быстро научились преодолевать тяготы и лишения экспедиционной жизни — ночевки в палатке у костра рядом с лесными пауками, змеями и другими гадами, выматывающие маршруты в джунглях, когда путь вперед через густые заросли надо было расчищать малайским топором — парангом. Так что, несмотря на все тяготы походной жизни, молодые русско-еврейские сотрудники экспедиции отлично справлялись со своими непростыми обязанностями. Неслучайно, начальник экспедиции позволял им в свободное время заниматься их собственными — этнографическими увлечениями.
Несколько лет в составе экспедиции провели Анна и Александр на островах Индонезии, изучая быт и культуру, экономику, социальные отношения жителей Явы и Бали, Суматры и Буру, других островов, вникая в историю и традиции населявших их народов. Эстрин и Смотрицкая оказались едва ли не первыми исследователями (и уж точно первыми россиянами), кто подробно описал экономику острова Бали того времени.
В ходе поездок по островам архипелага у Александра, как человека мастерового, проявился большой интерес к орудиям труда, предметам быта, декоративно-прикладного искусства местных жителей. Он начал собирать и систематизировать эти изделия, где-то подаренные ему, где-то выменянные на зеркальца, бусы, иголки, ткани или галеты, а иногда — крайне редко — и купленные. Анна, как могла, помогала мужу в его увлечении. Когда экспедиция завершила работу, оказалось, что коллекция супругов Эстриных насчитывает полторы тысячи разного рода изделий, инструментов, оборудования, материалов, видов плетений и даже фотографий. Основная часть этого уникального собрания представляла большую научную ценность — этнографическую, художественную, историческую.
Голландские коллеги помогли Анне и Александру добраться вместе с ними до Амстердама, куда они вывезли и свое бесценную коллекцию, упакованную в два десятка больших ящиков и весившую более 80 пудов, то есть, почти полторы тонны! Голландцы просили Александра Самуиловича продать им его коллекцию и предлагали за нее большие деньги. Но встречали его решительный отказ — "Я собирал ее для своей Родины!"
Не дождавшись в Нидерландах, где они провели целый год, разрешения на въезд в Россию, Эстрины отправились в Берлин, в советское консульство. Им посоветовали обратиться к Максиму Горькому, который жил в то время в Германии. Знаменитый писатель принял супругов Эстриных и внимательно выслушал их. "Буревестник революции" — самый известный и авторитетный русский в тогдашней Европе — сразу оценил значение и весомость предложения Александра и Анны, и немедленно написал депешу в российскую Академию наук.
В ее архивах сохранилось письмо А.Пешкова (М.Горького) секретарю Академии С.Ольденбургу:
"Дорогой Сергей Федорович!
Знакомые мои Эстрин и Смотрицкая за время четырехлетнего пребывания на Востоке в голландских колониях собрали 25 ящиков различных предметов, имеющих, как мне кажется, серьезное этнографическое значение.
Они хотят передать все эти вещи в один из музеев, например, в музей Академии наук. Будьте любезны, Сергей Федорович, облегчить — с присущей вам добротой и вниманием к людям — задачу Смотрицкой и Эстрина.
Желаю вам всего доброго. А.Пешков".
Очень скоро Александр и Анна не только получили визы, но и бесплатные билеты на пароход, а кроме того, благодаря ходатайству Горького, заручились письмом полномочного представителя РСФСР в Германии, освободившим их от таможенных пошлин за свою коллекцию как предназначенную в дар России.
Они оставались ее большими патриотами, хотя и очень наивными!
М.Горький, под впечатлением встречи с ними, написал письмо К.Федину, исполненное восхищения "новыми людьми": "Он — рабочий, металлист, она — учительница. Бежали от Колчака и четыре года путешествовали, живя — она — уроками языков, он — сваривая металлы, а попутно собрали изумительно полную — по словам Академии — коллекцию… Вот — люди наших дней! Они живут в горах Атласа, в древней Нумидии, в Бразилии и Патагонии, могут жить на луне"…
* * *
Сразу же по прибытии в Петроград Александр Самуилович сделал официальное заявление о безвомездной передаче своей коллекции в дар Кунсткамере — Музею антропологии и этнографии имени Петра Великого, а также Зоологическому музею имени П.Ф.Лесгафта.
В первые годы все, вроде, складывалось неплохо. Ученые-этнографы, музейные сотрудники, разумеется, были поражены чудесному появлению уникального и экзотического собрания предметов материальной культуры из далекой островной страны. Все осознавали большую научную, да и материальную ценность экспозиции Эстрина.
Александр Самуилович, зачисленный младшим научным сотрудником музея, занялся разбором, систематизацией и размещением экспонатов своего заморского собрания. Анна Яковлевна ему активно помогала. Семье дали в Ленинграде скромную квартиру, и вскоре у Эстриных родился сын Шурик.
Новая профессия — этнографа и музейного работника — целиком увлекла Александра. Может быть, это и было делом его жизни. Окружающие сразу поняли и оценили способности Эстрина. "Александр Самуилович Эстрин имеет природные способности к этнографии и большое желание посвятить себя этой трудной работе", — отмечал профессор В.Тан-Богораз, известный российский этнограф-сибировед.
Не случайно именно Эстрину, не имевшему специального этнографического образования, предложили поехать на Дальний Восток России и собрать коллекцию изделий народных промыслов и ремесел загадочных гольдов (нанайцев, или нани). И Эстрин, долго не раздумывая, ринулся навстречу новым приключениям и открытиям. И таки собрал коллекцию, рассказывающую много нового и интересного о жизни этого небольшого народа, живущего на берегах Амура и Уссури.
Трудно утверждать наверняка, но, возможно, командировка на Дальний Восток спасла Эстрина от лагерей ГУЛАГа. Во всяком случае, по счастливым случайностям Александр Самуилович избежал этой "радости" сталинского режима, что совсем не избавило его жизнь от страшного напряжения и постоянной угрозы угодить в безжалостные и цепкие лапы "органов". Ведь все в Эстрине было для большевиков и особенно для чекистов подозрительным и враждебным, а, значит — вражеским: знание нескольких иностранных языков, многие годы жизни в странах Запада и Востока, в Америке. Для них человек с такой биографией был готовым французским, американским, японским или, на худой конец, малайским шпионом. Впрочем, однажды Александр угодил таки в лапы НКВД. Человек вышел из дома и внезапно пропал, исчез, и не было его больше месяца. Анна не знала, что делать, боялась открыто его искать, терпеливо ждала. Эстрин вернулся… с выбитыми зубами — где провёл время, можно было не спрашивать. И они еще искренне полагали, что Саша легко отделался…
Пережив первую, самую тяжелую зиму блокадного Ленинграда, семья Эстриных в 1942 году по "дороге жизни" смогла выбраться из смертельного города. Они оказались сначала в Армении, потом — в казахстанской Караганде, и здесь Александра снова выручила его высокая квалификация рабочего — до конца войны он проработал газосварщиком на заводе. После войны в Ленинград они уже не вернулись. С этнографией было покончено, нужно было выживать, кормить семью. "Нищета была такая, — вспоминал их сын, — что чай пили в складчину".
Александр Самуилович устроился сварщиком на опытное производство Московского научно-исследовательского института шинной промышленности, Анная Яковлевна — воспитательницей в детском саду.
Елена Твердислова вспоминает, как будучи тогда еще совсем маленькой девочкой, она очень удивлялась тому, что под подушкой у дяди Саши и тети Ани всегда хранились кирпичики черного и белого хлеба, у стариков было постоянное желание хорошо поесть. Лене запомнилась фраза мамы: "Блокадники — все сумасшедшие на еду".
Люди, так много сделавшие для своей страны, подарившие ей бесценную — во всех смыслах — музейную коллекцию, люди, так много знающие и умеющие, были напрочь забыты этой страной. Они жили в Москве сначала в общежитии, потом в бараке, тяжело вкалывали и постоянно опасались совсем другого внимания к себе — не дремлющего ока государственной безопасности. И не зря: от бдительности "органов" в конце концов пострадал их сын — Александр Эстрин — младший. Нашелся подлый доносчик, просигналивший "куда надо", что родители Шурика бывали заграницей. Этого оказалось достаточно, чтобы опытного военного офицера-разведчика разжаловали в рядовые. Хорошо еще, что дело не дошло до трибунала! Понятно, что супруги, обладавшие ярко выраженной семитской внешностью, немало натерпелись и из-за своего "пятого" пункта.
Елена Сергеевна вспоминает, что "дядя Саша" и "тетя Аня", никогда не бывавшие в мавзолее Ленина, часто обсуждали смысл такой диковинки, как склеп великой мумии в центре Москвы, но посетить ее так и не решились.
— Я запомнила, — говорит Е.Твердислова, — их вот эту жуткую потерянность, погасшие глаза и всегда тихий разговор. Они страдали за свое еврейство, я это видела, но не понимала, почему. Когда я рассказываю о них, я хочу, чтоб меня правильно поняли: я не могу слышать о какой-то ностальгии по Советскому Союзу. Потому что так убивать людей, убивать их дух, их способности, как это было сделано с ними, в их жизни, это, по-моему, даже специально сделать было бы невозможно…
Еще будучи девочкой я запомнила сцену, которая во многом определила мою будущую жизнь: однажды войдя в комнату, я увидала свою бабушку Клару плачущей, и на мой удивленный вопрос, почему, та ответила: "У евреев есть теперь свое государство…
Эстринская коллекция, которая многие годы была гордостью Музея антропологии и этнографии Академии наук, постепенно стала "неактуальной", снята с музейной экспозиции и ушла в запасники. Многие десятилетия местонахождение архива, бесценных воспоминаний Эстрина, а также рукописи большой книги о нем двух женщин — ученых-этнографов В.Трисман и Е.Гневушевой — было неизвестно. Лишь совсем недавно после многолетних поисков Елене Твердисловой удалось обнаружить эти материалы. Благодаря ее усилиям сейчас в Музее готовится большой научный сборник, посвященный деятельности А.Эстрина и А.Смотрицкой.
Сам Александр Самуилович после смерти жены прожил еще около 15 лет, и уже на закате жизни его коснулась тень признания — его разыскали обе эти женщины, которые успели записать рассказы старого путешественника и этнографа. Осталась его переписка с ними, сохраненная его сыном Александром Александровичем Эстриным.
Свою жизнь Александр Самуилович Эстрин закончил в доме престарелых — слепым, беспомощным, но не сломленным духовно 92-летним стариком, все же испытавшим чувство востребованности, которое он так тщетно ждал всю жизнь…
* * *
Рассказ о том, как Елена Твердислова вела поиск материалов о Смотрицкой и Эстрине, как бьется за то, чтобы имя их осталось в истории российской науки, заслуживает отдельного увлекательного очерка. Мы же ограничимся здесь кратким упоминанием основных событий этой полудетективной истории.
И тут, прежде всего, надо назвать двух предшественниц Елены Сергеевны, двух славных и смелых женщин, ныне, увы покойных — Вильгельмину Герардовну Трисман и Елизавету Ивановну Гневушеву. Именно они, ученые-этнографы, специалисты по Индонезии, одна — "русская" голландка, вторая — москвичка из российской глубинки — "открыли" Эстрина и Смотрицкую во второй раз. Именно они в 1971 году написали в соавторстве большую статью "Этнографические коллекции А.С.Эстрина в МАЭ" (Музей антропологии и этнографии им. Петра Великого), которая должна была стать солидной книгой, хотя, к сожалению, так и не стала.
А несколькими годами раньше Вильгельмина Трисман, потрясенная музейным собранием всеми забытых супругов-путешественников, решила во чтобы то ни было отыскать "исчезнувших" из Ленинграда Анну и Александра. Именно эта российская голландка (в самой Голландии, к слову сказать, этнографы помнили Эстрина и Смотрицкую) первая по достоинству ценила сделанное Анной и Александром как научный подвиг. "Коллекции, собранные А.С.Эстриным и А.Я.Смотрицкой, — не только огромная научная ценность, но и яркое доказательство подвига их собирателей", — написала она в своей статье 1967 года "Культура и быт народов Южно-Молуккских островов".
Женщина сильная, целеустремленная и вместе с тем очень деликатная, тактичная, Вильгельмина потратила два года жизни на то, чтобы разыскать в Стране Советов старого путешественника Александра Эстрина. К тому времени, когда она его, наконец, нашла и написала ему первое письмо, Анна Яковлевна уже умерла, и он остался один. В.Трисман не прерывала переписку и дружбу с А.Эстриным более десяти лет, почти до самой его смерти, поддерживала его, помогла улучшить условия в Доме для престарелых и даже сумела выхлопотать для него персональную пенсию. "Что касается меня, — писала она Александру Самуиловичу, — то я претендую только на то, чтобы Вас и Ваш труд должным образом оценили".
В 1970 году В.Трисман познакомилась и подружилось с Елизаветой Ивановной Гневушевой, известным специалистом по Индонезии, педагогом и ученым с большим литературным опытом, автором десятков книг. Родственные души — эти женщины быстро находят общий язык и с энтузиазмом берутся за создание совместной книги о путешествиях и коллекции Эстрина и Смотрицкой. Их работе очень помогает то обстоятельство, что по запросу В.Трисман из Амстердама им присылают подробные отчеты той самой голландской экспедиции, в которой почти полвека назад трудились Александр и Анна. Книга движется полным ходом, и к 1971 году она уже готова к печати. Но тут-то и началась издевательская советская волокита. Рукопись перебрасывают из одной типографии в другую, из издательства в издательство, из Москвы в Ленинград, из одного научного учреждения — во второе, третье, четвертое. И каждый требует своих идеологических, вкусовых переделок, доработок и сокращений. Измученные женщины борются, не сдаются, но потребовалось еще целых шесть мучительных лет, чтобы их книга, а точнее, уже брошюра — в изувеченном, ампутированном виде — вышла, наконец, мизерным тиражом в издательстве Академии наук.
Но рукопись самой книги была безнадежно утеряна. Елена знала о ней из маленькой ротапринтной "выжимки", которая хранилась у Эстрина-младшего и называлась "История двух этнографических коллекций и их собирателя". По словам Александра Александровича, это был своего рода дайджест неизданной книги Трисман и Гневушевой. От "Шурика" же Елена узнала и том, что дядя Саша наговорил Гневушевой свои "Воспоминания". Но где же они, и где эти рукопись книги? Где хранятся все эти бесценные материалы? Неужели все потеряно? Неужели ничего невозможно восстановить?
"Нет, надо попробовать! Ведь "рукописи не горят"! Тем более, научные рукописи. Ученые-музейщики — народ серьезный, они не могут просто так выбросить или потерять важные бумаги. Искать! Надо искать!". Примерно так думала Елена Твердислова, когда в 2009 году решила, наконец, оставив все дела, отправиться в Петербург на поиски исчезнувших манускриптов…
…Ее поисковая командировка затянулась почти на четыре года!
Она двигалась от отчаяния к надежде! От музея — к университету, от архива — к библиотеке, от академии — к институту, и вновь от архива — к частному хранению. Ей пришлось открыть сотни казенных дверей в Петербурге и Москве, встретиться с десятками занятых людей, приветливых и не очень, всем сердцем стремившихся помочь или формально-равнодушных (таких, правда, было значительно меньше). Она шла по следу рукописей с азартом и упрямством охотника или кладоискателя. Она познакомилась с дочерью Вильгельмины Трисман, которая живет сейчас в Голландии, с людьми, знавшими Елизавету Гневушеву и помнившими ее работу с Эстриным. Успех или неудача поиска зависели от многих случайностей — от болезни сотрудника или его командировки, от памяти человека и от его эрудиции. След стал уже совсем горячим — Елена вышла на личный архив доктора Е.Гневушевой. И вновь неудача — искомых рукописей в нем обнаружить не удалось…
Но вот наступил октябрь 2013 года… И тут… Тут самое время послушать Елену Твердислову:
"В 10 утра мне позвонил Вилен Владимирович Сикорский, держатель архива Е.Гневушевой, и сообщил, что нашёл в архиве большую папку с материалами об Эстрине.
На следующий день поехала к нему. Побеседовав со мной, вручил мне папку: "Я уже вряд ли успею этим заняться, а вы распоряжайтесь!" Я была потрясена. А он всё уговаривал меня: "Сделайте из этого фильм! Какой получится сценарий — ведь вся их жизнь — увлекательное приключение!"
И правда — сплошное кино!
Я развернула папку. В ней были запись, сделанная Гневушевой: "Александр Самуилович Эстрин. Воспоминания", — и та самая рукопись первоначальной версии книги об Эстрине и Смотрицкой, которую я тщетно искала более трех лет"…
P.S. Очерк Елены Твердисловой об этих замечательных людях — "Живое ходячее чудо" опубликован в 2014 году в Москве, в литературном альманахе "Клуб N", тиражом 250 экземпляров.
Этой своей статьей мы также хотим внести наш скромный вклад в сохранение памяти об Александре Самуиловиче Эстрине и Анне Яковлевне Смотрицкой.
Использованы фотографии А.Аграновского и из семейного архива Е.Твердисловой
