Исповедь женщины, прожившей не свою жизнь
Инна СТЕССЕЛЬ, [email protected]
— Когда люди говорят "так сложилась моя судьба" или " судьба ко мне была недоброй", я, честно говоря, не понимаю, что они имеют в виду, — признается женщина, назвавшаяся Линой.
— Вы не верите в судьбу?
— В моем случае я с ней не сталкивалась. Моя жизнь не направлялась никакой мистической силой. За меня все конкретно решали родители. Они знали, что для меня лучше, что хуже, как поступить в каждой ситуации. Мама определяла, какие книги мне читать, на какие не стоит тратить время, с кем я могу дружить, в каком наряде идти на день рождения к подруге… Папа поддакивал. Я и делала, как они говорили. При чем здесь судьба?
— Вы всегда подчинялись их руководству?
— Да. Так было с раннего детства. Если папа или я высказывали желание, не совпадающее с маминым, она огорчалась и ласково, но настойчиво добивалась своего.
— А вы сдавались? Почему?
— Потому что мы с папой очень любили маму, не хотели расстраивать.
— Повзрослев, продолжали во всем слушать маму?
— Да, я привыкла полагаться на нее. Например, класса с пятого увлеклась археологией. Читала литературу, занималась в кружке Дома пионеров. В девятом классе мы даже ездили на раскопки под Одессой. Привезли оттуда старинные монеты, черепки. Дома моему увлечению не сопротивлялись, хотя и не поощряли мечту стать археологом. А в выпускном классе мама заняла наступательную позицию: "Тратишь время на чепуху. Лучше пошла бы в химический или физический кружок".
О поступлении на археологическое отделение университета ни она, ни папа слышать не хотели. Аргументов было три: во-первых, археология не женская профессия, во-вторых, евреям, тем более девочкам, на этот факультет попасть почти нереально, в-третьих, у отца связи в Ровенском институте водного хозяйства, где обо всем уже договорено. "Поступишь на сантехнический факультет, на заочное отделение, через год переведешься на вечерний или стационар, — убеждала мама. — Получишь нормальную специальность, потом "спасибо" скажешь. Археология — это романтика, юношеские бредни, а тебя ждет вполне прозаическая жизнь". Я плакала: "Мне, что, придется заниматься унитазами?!"- "Почему унитазами? — вмешался папа. — Будешь работать на санэпидемстанции". Все было расписано на годы вперед.
Но тут родители ошиблись: "спасибо" за полученную специальность я никогда не говорила, тихо ее ненавидела, ничего толком не умела. Мне было 24 года, когда я, что называется, смертельно влюбилась в женатого мужчину. Он не обещал бросить жену — я этого и не требовала, была счастлива тем, что есть. Хотя, честно говоря, глубоко внутри таила надежду: если забеременею, он уйдет ко мне. С женой у него детей не было, насколько я поняла, у нее с этим были проблемы. Конечно, я отдавала себе отчет в том, какая буря поднимется в моей семье, когда узнают о нашей связи. Но любовь делала меня храброй. Настолько храброй, что надеялась отстоять свое право на собственное дитя, если забеременею. В конце концов, на дворе восьмидесятые годы ХХ века, не средневековье. И живем мы в современном городе, не в местечке! Должны же родители это понимать. Но я переоценила их здравомыслие и свои силы.
Даже спустя столько лет страшно вспомнить, что началось в доме, когда сообщила, что у меня есть мужчина и я ношу от него ребенка. Поначалу мама потеряла дар речи, а когда пришла в себя, забилась в истерике: "Скажи, что пошутила! Только не это! Разве так мы тебя воспитывали?" Я поняла: мои иллюзии были беспочвенны. "Если не хочешь нашей с папой смерти, сделаешь аборт", — таков был вердикт мамы. А папа держался за сердце и стонал. Конечно, победила мама. Поскольку я долго боялась признаться в беременности, срок был уже большой, почти критичный. Врачи предупреждали, что вероятны осложнения: первый аборт да еще на таком сроке прерывать опасно. Но обошлось без осложнений.
После стресса, пережитого родителями, — продолжала Лина, — они решили срочно выдать меня замуж. Мама расстаралась, мне сосватали "хорошего еврейского парня". То, что я его не любила и он ко мне ничего не чувствовал, значения не имело. Мы были вместе восемь тусклых лет, детей от него я не хотела. Об этих годах даже вспомнить нечего. В 1988 году родители мужа эмигрировали в Америку. Наша семья должна была последовать за ними. Но тут Штаты изменили правила приема беженцев. По новым критериям мы с мужем могли выехать, а мои родители — нет. Оставить их одних я не могла и не хотела. Ситуация разрешилась просто: мы развелись, муж отправился в Америку, а мама, папа и я — в Израиль. Приехала я в возрасте 36 лет, незамужняя, бездетная, с профессией, от которой мало прока, без языка и малейших представлений, как буду жить. Мама в новых условиях растерялась, у папы обострились проблемы с сердцем. В общем, начиналась репатриантская жизнь не весело.
На первом этаже дома, в котором мы снимали квартиру, находился бельевой магазин. С его хозяином, ватиком Йоси, у родителей завязалась не то чтобы дружба, соседские контакты. У него была квартира в этом же доме, а поскольку Йоси не так давно овдовел, мама часто приглашала его к нам на обед. Очень нравилась ему мамина готовка. Как-то Йоси предложил мне работу помощницей продавщицы в его магазине. С одной стороны, это было хорошо: я не знала, чем смогу заняться в Израиле. С другой — меня что-то смущало в повышенном внимании Йоси, казалось, он положил на меня глаз. Мне же Йоси был физически неприятен. Через месяц без предисловий он предложил мне жить с ним. Я онемела. "Не торопись с отказом,- остановил сосед мою попытку возмутиться.- Подумай хорошенько. У тебя болеет отец, ему предстоит операция на сердце, все это ложится на маму, ей тяжело, у нее нет иврита, она не понимает здешней специфики, вашей семье нужна помощь человека, который знает Израиль. Я могу всем вам облегчить жизнь".
Йоси уже переговорил с родителями и заручился их согласием. Моя мама, которая всегда была строгих правил, вдруг стала осторожно намекать: мол, есть ситуации, когда приходится поступиться принципами. В конце концов, Йоси один, ты одна. Он еще не старик, чуть за 50 — что плохого, если вы сойдетесь? Сейчас мир не тот, что был раньше. Впоследствии, я уверена, вы поженитесь. Йоси — очень приличный мужчина.
Я переехала с нашего третьего этажа на пятый к Йоси, — рассказывала Лина. — Это было испытание, которого врагу не пожелаешь. Он раздражал меня до горловых судорог. Я задыхалась от неприязни, когда он говорил, брызгая слюной, отводила глаза, чтоб не видеть, как неряшливо ест. Его прикосновений я боялась, словно он скользкая жаба. Но Йоси очень помогал родителям. По сути, все бытовые заботы взял на себя. Больше того, квартиру, которую мы с ним занимали, переписал на меня. Всего у него было три квартиры в Хадере и коттедж в Йокнеаме, пустующее жилье он сдавал. Квартира была, конечно, царским подарком, тем более что я ни о чем не просила. Но мне плата за Йосины благодеяния казалась непомерной. Я уже хотела порвать с ним, спуститься на третий этаж к родителям, но тут нас сбило с ног горе — умер отец. Мама была в невменяемом состоянии. В это трудное время Йоси показал себя с лучшей стороны: взял сиделку маме и, как только мог, поддерживал меня. Не ценить это было невозможно. Я даже начинала к нему привыкать. И когда он заговорил о том, чтобы оформить отношения, практически не возражала. Но этому не суждено было случиться. Йоси заболел. Сперва думали, что болезнь пустячная. Но вскоре обнаружились серьезные проблемы с предстательной железой. Ему сделали операцию, болезнь оказалась сильно запущенной. Я ухаживала за ним как за близким человеком. Когда пять лет назад его не стало, искренне горевала. Теперь мы жили с мамой в квартире, которую он подарил.
Мама изменилась после ухода отца, стала менее напористой, мягкой. Как-то признала, что слишком на меня давила, нужно было давать мне большую свободу — может быть, жизнь у меня сложилась бы успешней. Я слушала ее сожаления и думала: о какой "моей жизни" она говорит? У меня ее просто не было. Ни одного решения не приняла, ни одну свою мечту не осуществила. Все по указке, все не по своему выбору. Мне впервые захотелось вырваться из оков, самостоятельно сделать серьезный шаг. Я решила усыновить ребенка. В моем бессмысленном существовании появится цель — буду растить дитя! Мне 43 года, у меня есть квартира, пособие плюс в банке приличная сумма, которую оставил Йоси. Я осчастливлю обездоленное существо и себя! Мама, конечно, встретит эту идею в штыки, но на этот раз я дала себе слово: от задуманного не отступлюсь. К великому удивлению, мама поддержала эту мысль, даже сказала, что еще достаточная крепкая и сможет помогать с малышом. Но, видимо, мне не дано осуществить ничего из "мечт".
Тот, кто столкнулся с проблемой усыновления в Израиле, поймет, какую сложную задачу я поставила перед собой. Во-первых, оказалось, что здесь нет детских домов. Если ребенок сиротеет, к чести израильтян, тут же находятся люди, которые берут над ним опеку или усыновляют. Матери в роддомах очень редко оставляют детей. Очередь на усыновление длинная — три года и больше. К тому же я узнала, что государство проявляет к матерям, бросившим детей, большую гуманность. Они могут одуматься и в течение года вернуть ребенка. Считается, что женщина совершила поступок в состоянии послеродовой депрессии, в неадекватном состоянии, и ей нужно дать второй шанс. Я представила себе: взяла ребенка, полюбила, считаю своим, а биологическая родительница "одумалась" и отобрала его. С моим счастьем такое очень может быть. Да я такого просто не переживу! Можно было попытаться заняться усыновлением в другой стране. В 1998 году в Израиле вышел закон, позволяющий это. Мама предложила поехать в Киев, где мы прежде жили, усыновить дитя из украинского детдома, там их много. Но такой вариант меня не устраивал: боялась, что технически не справлюсь со столь громоздкой задачей. Ведь усыновление везде не простое дело, связанное с чиновниками, бюрократией. Но одно дело — проходить процедуру здесь, в Израиле, где рядом мама, а ее давнишняя подруга-ватичка, прекрасно знающая иврит и энергичная, помогла бы все оформить. И совсем другое — в городе, откуда я давно уехала, где все изменилось и некому меня поддержать. Да и маму не могу надолго оставить: она все чаще прихварывает, а усыновление потребовало бы моего долгого отсутствия. Короче, я струсила. В какой раз из моей задумки ничего не вышло.
Лина молчала, наверное, с полминуты.
— Недавно мне стукнуло 50 лет, — наконец проговорила она. — На что я их потратила? Часто ночью лежу без сна, фантазирую: как бы сложилась жизнь, если бы не моя податливость, зависимость от других. Если бы стала археологом, не вышла бы замуж за парня, которого навязала мама, родила бы ребенка от любимого человека (это была девочка, ей сейчас исполнилось бы 25 лет), если бы в Израиле вопреки своей воле не сошлась с Йоси, а дождалась встречи с человеком, к которому смогла бы привязаться… Может, и тогда не стала бы счастливой, но это была бы моя судьба. А то, что мной прожито, все чужое. Глупые сожаления, но сознавать, как нелепо я распорядилась своей единственной жизнью, обидно.
— Лина, — сказала я, дослушав рассказ. — Сокрушаться о том, чего уже не изменить, — пустое дело. 50 лет — не тот возраст, когда задумываться о будущем уже нет смысла. У вас есть шанс попробовать жить иначе, встретить мужчину, который будет вам приятен, даже завести семью. У вас много времени впереди.
— Это нереально — что-то менять.
— Почему?
— Я такая, какой меня сделали обстоятельства. Есть люди наркозависимые, я, видимо, мамозависимая. Тут уж ничего не поделаешь.
— Вы считаете, мама была бы против, если бы вы начали с кем-то встречаться?
— Для нее это стало бы катастрофой. Она почувствовала бы себя отвергнутой, отставленной в сторону, ненужной. Мама тяжело стареет, хочет, чтобы я была постоянно рядом. Если стану проявлять самостоятельность, это ее убьет.
— Может быть, все совсем не так, как вы думаете. Вы не ожидали, что мама с радостью воспримет мысль об усыновлении ребенка, и ошиблись. Не исключено, что и в этом случае ошибаетесь. Попробуйте с ней откровенно поговорить.
— Нет-нет! Ребенок — другое дело. Она знала, что сама я с ним не справлюсь и буду, как всегда, в ней нуждаться. Для мамы это важно. Желание познакомиться она расценит как предательство, стремление отделиться, жить своей жизнью.
— А сами-то вы хотели бы зажить своей жизнью?
— Не знаю. Возможно. Хотя, наверное, уже поздно.
— Лина, давайте договоримся: если вы все же рискнете что-то сделать для себя, завести, например, знакомство, мы вернемся к этому разговору.
— Хорошо, — тихо пообещала она. — Только вряд ли.
[nn]
https://www.isrageo.com/2018/11/16/sterm281/
