Ливанский узел, затянувшийся на наших ногах, не отпускает нас больше трех десятилетий. Предлагаем вашему вниманию свидетельства журналиста, оказавшегося в самом эпицентре событий 1982 года
Ефим ГАММЕР, Иерусалим
ОТ АВТОРА
Иногда говорят: "Все новое — это хорошо забытое старое". Может, и так…
Первое мое заграничное путешествие, исключая выезд из бывшего Советского Союза в Израиль, состоялось летом 1982 года, в дни операции "Мир Галилее", переросшей в Ливанскую войну. Вооруженный только журналистским билетом я, как и мои коллеги, пересек границу между Израилем и Ливаном и прошел маршрутом царицы полей от Рашидии до Западного Бейрута.
Напоминаю читателю: эта война началась для того, чтобы защитить израильские северные города и поселения от беспощадного обстрела катюшами из Южного Ливана, где дислоцировались базы террористов ООП, возглавляемой Ясером Арафатом. Тогда еще не было интифады в центре Израиля — ни первой, ни второй. Но наша северная граница превратилась в огневую полосу, и жители Метулы, Кирьят-Шмоны, поселений и кибуцов то и дело уходили в бомбоубежища, ища там спасения для себя и своих детей.
В моих репортажах нет вымысла. В них полностью восстановлена атмосфера тех июльских дней, когда Западный Бейрут был заблокирован нашими войсками, и арафатовцам даже в самом радужном сне не мерещилось, что в их мышеловке сыр действительно бесплатный: им будет предоставлена возможность беспрепятственно эвакуироваться на кораблях в Тунис, затем вернуться в Израиль, создать автономию, заключить мирное соглашение в Осло и забросать израильтян "живыми бомбами", забрызгивая текущую молоком и медом землю кровью ни в чем не повинных людей.
Мне представляется, что сегодняшнему читателю, находящемуся в тревожное время Ливанской войны в бывшем Советском Союзе и следящему за событиями по телевидению и прессе, явно тенденциозной окраски, будет интересно взглянуть на них глазами израильтянина и провести сравнительный анализ с настоящим моментом нашей истории, испытывающей, как и встарь, нас на прочность.
НА ПУТИ В ЦОР
Женщин в Ливан не пускают!
На пограничном пункте офицер — представитель Армии обороны Израиля, проверяя наши корреспондентские корочки, сказал:
"Возвращайтесь назад. За разрешением. Еще не было случая, чтобы женщины проезжали через наш контрольно-пропускной пункт. Их беречь надо от войны. И держать в Израиле. Да к тому же не у всех журналистские удостоверения в полном порядке".
И мы вернулись назад — не только женщины, но и журналисты-мужчины. В кибуцную гостиницу, превращенную в международный пресс-центр. Там получили необходимые разрешения на въезд в Ливан и снова встретились с тем же офицером, уже не столь непреклонным, скорее грустным. Он опять повторил: "Женщин в Ливан не пускают". Но сказано это было больше для затравки, чтобы, оттолкнувшись от этих слов, высказать наболевшее.
"Вот вы, журналисты, выезжая в Ливан, пишете, мол, нет порядка в войсках, военная полиция груба, солдаты неопрятны, ведут себя не по-джентльменски. Вы замечаете только негативное. А его, поверьте мне, не так много…"
Подписывайтесь на телеграм-канал журнала "ИсраГео"!
Чувствовалось по всему, ему хотелось еще и еще говорить, рассказывать о разном таком, что прошло мимо журналистского глаза то ли по близорукости, то ли из желания заострить зрение на чем-то отрицательном, принижающем значение операции "Мир Галилее" да и задевающем сознание самих израильских солдат, впервые являющихся нападающей стороной и воюющих на чужой территории. Впрочем, ничего не поделаешь — глаз репортера не объективен, а уж мозг…
Нацеленный на сенсацию, журналист ищет объект для взрыва страстей потребителя масс-медиа. И если не находит подходящий своим идеологическим воззрениям факт, может переступить через этику профессии. И вот на экране телевизора появляется женщина, несущая на руках мертвого ребенка. А в титрах, сопровождающих ее продвижение к зрителю, читаем, какое количество гражданского населения якобы пострадало в результате бомбардировок израильской авиации. И если мы в Израиле всего два-три года, то, разумеется, не знаем, что эти же кадры показывали раньше, во время Гражданской войны в Ливане. И тогда в титрах говорилось не об убитом ребенке, а о смертельно уставшем и заснувшем на руках матери, ибо проход женщины по экрану завершался тем, что малыш скрещивал ручонки на ее шее. Только и всего — отрезать несколько кадров, а как меняется ситуация и ее оценка…
Мне понятна обида представителя Армии обороны Израиля, пропускающего нас, журналистов, туда, в Ливан, где, конечно же, жизнь не отсвечивает медовой позолотой, где мы столкнемся с кровью и разрушениями. Однако, надо помнить: в Ливане семь лет шла Гражданская война, в стране могучего кедра хозяйничали террористы, безнаказанно убивая и грабя мирное население, и значит тот отпечаток войны, какой наложили на эту землю разрывы мин и снарядов — возник не из-за стремительного прохода израильских войск к Бейруту. Об этом напоминал нам и офицер пресс-службы по имени Бени, сопровождающий нас. Он указывал на движущиеся навстречу нашему автобусу машины без ветровых стекол, на изувеченные гранатометами здания. "Вот это, — говорил он нам в Цоре, — штаб палестинских террористов. Его, на самом деле, разнесли наши ребята во время штурма. А это… рядом… школа, где учились дети палестинских беженцев. Она целехонька. Был дан особый приказ в отношении нее, чтобы не повредили, не дай Бог! Теперь эту школу подготавливают к новому учебному году…" Израильскому офицеру хочется, чтобы мы сфотографировали эту школу, чтобы в наших газетах появились снимки тех самых палестинцев, которые ныне, не боясь мести братьев своих террористов, занимаются уборкой территории, моют окна и вставляют в рамы стекла, вылетевшие от удара взрывной волны. Но затворы аппаратов безостановочно работают лишь при виде разрушенных зданий. И естественно, объективу нет дела до того, чей снаряд и когда пробил брешь в стенах того или иного дома. В поле его зрения, нацеленного на руины, вряд ли в этот момент попадет, допустим, израильский солдат, переводящий слепого старца через дорогу, запруженную транспортом, или улыбающийся ливанец, затаскивающий нашего офицера в свой ресторанчик, чтобы угостить черным как уголь кофейком, или машущие нам цветами девушки, проезжающие на "мерсе" с открытым верхом.
Наш автобус выруливает к древнему римскому ипподрому, разрушенному не снарядами, а временем. Спускаемся к амфитеатру, минуя старое арабское кладбище. Один из наших, несмотря на предупреждение, бросается на поиски сувенира и, довольный, возвращается к группе, держа в руках килограммовый осколок могильной плиты. Наш "гид" просит вернуть камень на место и повторяет: "Брать что-либо с собой строго воспрещается!" Пристыженный пират пера с вороватыми наклонностями возвращается к надгробью. И в ту секунду, когда он кладет свою добычу на землю "конкурирующая фирма" щелкает камерой. С какой подтекстовкой появится снимок нашего героя в газете, я не знаю, ибо по склоненной у памятника фигуре не разобраться, то ли он возвращает камень на узаконенное веками место, то ли собирается притырить его на вечную память о поездке в Ливан…
ОТ САЙДЫ ДО БЕЙРУТА
"Израэль ба дерех нахона" — "Израиль на верном пути"… Эта надпись преследует каждого, кто нынешним жарким летом 1982 года попадает в Бейрут. Она на зданиях, на машинах, на лавочках, на белых флагах, вывешиваемых повсеместно. Она на арабском, иврите и английском. Везде… Повсюду… И казалось бы, навсегда…
Видя израильскую машину — то ли гражданскую, то ли военный джип, — ливанцы приветливо машут рукой, подбегают к самым окнам и скороговоркой, стремясь уложиться в несколько секунд, выкрикивают приветствия. Может быть, не каждому дано их понять. И они, сознавая это, спохватываются и вдогонку за своей многословной речью шлют ивритское слово "шалом" — "мир".
"Мир" — понятие всеобъемлющее. Но для ливанцев, живущих под гнетом террора, оно значит одно — тишину и спокойствие, без внезапных криков ужаса, убийств, бандитских нападений из-за угла и спонтанной стрекотни автоматов.
Я слышал эту стрекотню. Знакомую, сухую стрекотню "калашниковых". Но уже не среди ночи. Днем. В непосредственной близости от Западной части Бейрута, находясь на возвышенности, в районе дислокации израильской воинской части, напротив университета и мусульманских районов, где сосредоточились еще не разгромленные банды террористов. Автоматные очереди наслаивались на слова представителя нашей армии Майка, выходца из Соединенных штатов, грузного, несколько затяжелевшего человека, отнюдь не похожего на солдата. Круглое лицо. Кудрявая шевелюра. Брюшко. А в глазах какая-то отстраненность от действительности, от этих бесприцельных, хаотических выстрелов, несущих кому-то смерть.
— По условиям прекращения огня, — говорит он, — мы не включаемся в перестрелку из легкого стрелкового оружия.
— А эти выстрелы? — спрашиваю я.
— "Калачи", — пожимает он плечами. И разъясняет: — "Калашниковы". Им закон не писан. Прекращение огня, не прекращение огня — они стреляют, пока есть патроны.
— Как долго может продлиться такое положение?
— Пока их не уничтожим. Но не мне судить — когда. В настоящий момент палестинцы то и дело нас обстреливают. Психологически это объяснимо. Они осаждены. Конец их близок. И, конечно же, нервы у них не железные, — толкует нам Майк. — При этом им необходимо спровоцировать нас на ответный огонь. А это непросто. У нас приказ: не нарушать мирное соглашение. Вот и приходится отвечать молчанием на их стрекотню. Это сказано усталым, много повидавшем на своем веку человеком, у ног которого валяется хвостовое оперение хорошо знакомой мне по службе в советской армии наплечной ракеты РПГ. Я поднимаю с земли этот смертоносный кусок металла, читаю на пробитом бойком капсюле — "1974 год, сделано в СССР". И с каким-то странным чувством смотрю на выбитую звездочку. Когда-то и я стрелял такими ракетами. Но по условному противнику. А сегодня?..
— Сегодня, — будто откликаясь на мои мысли, говорит Майк. — Сегодня в знак протеста против нарушения соглашения о прекращении огня со стороны палестинцев мы отключили подачу воды и электроэнергии бандитам в мусульманскую часть Бейрута. Всего на один час, это важно подчеркнуть. Всего на один час, — повторил он. И не ради того, чтобы полностью парализовать жизнь мусульманской части города, где укрепились арафатовцы. Мы сделали это для того, чтобы террористы поняли наконец, насколько они зависят от нашей доброй воли. Мы полностью контролируем Западный Бейрут. От нас идет к ним подача воды и электроэнергии. В переводе на нормальный человеческий язык, их жизнь и смерть в наших руках. Стоит нам закрыть вентили и им конец. Не придется даже штурмовать их укрепления. Но смогут ли они это понять?
Как показывает практика, с разумными по европейским представлениям понятиями у террористов туго.
Фанатиками арафатовцев вряд ли назовешь. Руки свои они моют не только в крови, но и в деньгах, желательно, зеленого цвета. Запах пороха в Западном Бейруте нынче щекочет ноздри сильней, чем денежный аромат. Террористы под видом мирных граждан перебираются в другую часть города, занятую израильтянами. Трудно сказать, всех ли их обнаруживают. Стрелять же в подозреваемых нельзя ни при каких обстоятельствах. В первый день операции "Мир Галилее" был издан указ, запрещающий открывать огонь по людям без оружия в руках, будь то даже явные террористы. Из-за этого приказа пострадало немало наших солдат. Но что поделаешь: на войне как на войне. А на войне с террористами еще круче. Дело в том, что, сдаваясь в плен, бандиты имели при себе, припрятанные под одеждой пистолеты или гранаты, и при малейшей возможности пускали оружие в ход, зная — право первого выстрела за ними. Право первого выстрела всегда за бандитом. Но отношение к нему, в особенности взятому без оружия, должно быть корректным. Во всяком случае, к арестованным относятся только как к подозреваемым к принадлежности к ООП, и не больше. Их проверяют на основании свидетельских показаний в фильтрационных лагерях и выпускают восвояси, если на руках у них нет невинной крови. Пока мы проезжали в Сайде на автобусе мимо одного из таких лагерей, оборудованного на территории бывшей фирмы "Сафа цитрус корпорейшен", из охваченных колючкой ворот вышло на свободу трое арабов, которых у входа дожидались родственники.
Окончание следует
