О травле Дины Рубиной, газоватах и сочных eвpeйских проклятиях
Я не буду писать про журналистскую этику, когда то, что должно остаться за кадром и не входит в официальное интервью, но выкладывается в соцсеть. Новая генерация журналистов, похоже, забывает о своей ответственности перед читателем и собеседником, примеряя на себя колпак дешевого инфлюенсера.
С Рубиной мы лично знакомы больше сорока лет, а заочно я ее знаю с первой публикации в "Юности". Ее рассказ "Беспокойная натура" помню наизусть – от слов "Кстати, Жан Жорес был полиглотом. Вы не знали? Так вот, он был полиглотом" до "Депрессия? Депрессия… депрессия… Ну, «пресс» — это «пресс», это понятно, а «де»?".
Она всегда была интересна мне как личность и как писатель. И я рад, что первым человеком из моего доизраильского бытия, встреченным в Иерусалиме, была именно Дина. Тогда она как раз писала повесть "Вот идет Машиах", среди персонажей которой я без труда узнал кое-кого из тех господ, с которыми Рубина познакомила меня в тот самый первый иерусалимский день.
Подписывайтесь на телеграм-канал журнала "ИсраГео"!
Понятно, что к ней я неровно дышу. И если бы пришлось примерить мантию защитника, с удовольствием назвал бы ее своей подзащитной. Но Дина – отнюдь не эфирное создание, которое способны разрушить до основания разного рода хейтеры и набрасыватели дерьма на вентилятор общественного мнения.
Посему не буду искать оправданий слову, которое не воробей, так как Дина вслух – но не во всеуслышание – произнесла примерно то, что думает после "черной субботы" если не большинство, то немалая часть ее соплеменников. Лично я слышал от людей, до 7 октября считавших себя левыми, выражения типа "закатать Газу в асфальт", "запустить сектор в миксер" и "не щадить даже младенцев".
Напомню, "мирные газоваты", в том числе те, чьих близких спасали в израильских больницах, активно участвовали в резне, сладострастно убивая и тех, кто им помогал. Их жертвами становились даже младенцы. И за время, прошедшее с момента похищения заложников, в секторе не нашлось ни одного праведника, который попытался бы помочь жертвам ХАМАСа и "Исламского джихада". Так почему мы должны жалеть тех, кто мечтает о новом "окончательном решении еврейского вопроса"?
Для меня этот раздутый скандал скорее повод обратиться к сокровищнице еврейских проклятий, к каковым вполне можно отнести и слова Дины про соляную кислоту и парковку на месте Газы.
Применительно к этому полуанклаву вполне можно использовать вынесенное в заголовок проклятие, которое переводится как "пусть Газа утонет в дерьме".
Устами Дины и всех, кто проклинает террористов и все их исчадия до седьмого колена, говорит еврейская мать, в грудь сына которой выстрелил эсэсовец, еврейский подросток, на глазах которого полицаи повесили его мать, еврейский старик, голову юной внучки которого размозжил топором погромщик, еврейская девушка из кибуца Беэри, которую жестоко изнасиловали, а затем, улюлюкая, угнали в Газу. Проклятия – это то, что и ныне остается произнести человеку, который по разным причинам не может сам расправиться с врагом, а ныне — взять в руки автомат или сесть у штурвала бомбардировщика.
Проклятие — это не только ненависть. Это еще и попытка не сойти с ума.
Вы слышали, как проклинают на идише? Сейчас, через семь лет после кончины отца, я боюсь воспроизвести слова на мамэ-лошн, так как без его проверки могу ошибиться. Но перевод проклятий, с которыми он меня познакомил, записан в моем блокноте. Вот некоторые из них.
"Пусть тебе будет конец в начале!"
"Пусть вас черти гоняют по улице в аду!"
"Пусть Газа сгорит как Содом!" (это отец сказал после первых ракетных обстрелов из полуанклава).
"Пусть он горит в трёх огнях одновременно!"
"Пусть вас принесут в жертву на алтаре сумасшедшего!"
"Пусть им будет темно даже в самый солнечный день!"
… Проклятия — не руководство к действию. Это язык боли, язык крови, язык, от которого осталась только речь, потому что тела были превращены в пепел.
Проклятие — это не политика, это душевный срыв, выраженный в древней поэтике галутного еврейского бессилия.
В современном мире, где террористу позволено не только кричать, но и безнаказанно убивать, еврею пытаются наступить на горло. В том числе и соплеменники, полные сострадания к врагам, но не прощающие другим евреям даже в сердцах произнесенного слова.
Они считают: Рубина сказала не то, что надо. Но в какой момент еврей вообще говорит то, что "надо"?
Когда его ведут в гетто, он молчит.
Когда его ведут в газовую камеру, он плачет от бессилия.
Когда его детей сжигают — он кричит от боли.
А когда он чудом выживает — его осуждают за каждое слово.
