Отрывок из романа “Двойка, шестерка, туз” (изд. БАТ, 2024)
Клаве Шешуковой не исполнилось и шестнадцати, когда мать вывела ее за порог родной избы, сунула в руки узелок и подтолкнула в спину:
– Уходи!
– Куда? – вырвалось у дочери.
Она попыталась было обернуться, но мать не дала – схватила сзади за плечи и по-птичьи пискнула горлом, прежде чем повторить сдавленно:
– Уходи! В город иди, там с голоду не помрешь. Иди, Клавдея, не оборачивайся – плохая примета.
И Клава пошла, не оборачиваясь, оглушенная свалившимся на нее тяжелым снопом недоумения, которое постепенно сменялось столь же тяжелой обидой. Слезы хлынули уже за околицей. За что? Почему? И откуда вдруг взялось это «Клавдея»? Мать никогда не звала ее полным именем – все больше «Клавушка» или, когда сердилась, – «Клавка». И вот – Клавдея, как чужой…
Лишь к вечеру, добравшись до железной дороги и выплакав годовой запас слез, она признала, что случившееся вовсе не было неожиданностью. Надвигалась очередная голодная зима, и вдовая колхозница определенно не могла прокормить четверых детей. Месяц назад, когда копали на огороде картошку, мать присела отдохнуть, утерла пот, оставив на лбу грязную полосу, и сказала буднично, как что-то само собой разумеющееся:
– Если три мешка накопаем, до весны дотянем. А если нет… Остается либо младшего съесть, либо старшую выгнать. Лучше так, чем всем помирать…
Подписывайтесь на телеграм-канал журнала "ИсраГео"!
В этом простом арифметическом уравнении выживания уход Клавы действительно выглядел самым приемлемым решением. Которое, впрочем, не снимало угрозы и с младшего – четырехлетнего Сергуньки, поскольку с траченного жуком-листоедом огорода не набралось в итоге и двух мешков.
На станцию Клава не пошла – в деревнях уже знали, что там оцепление. Встала возле входного семафора, где товарняки замедляли ход – иногда до полной остановки. Ну а дальше повезло: получилось вскарабкаться на платформу с бревнами, залечь в узком пространстве между задней стенкой и смолистыми, пахнущими лесом комлями. Сначала замирала от страха: состав дважды загоняли в тупик, формировали заново; рядом с платформой слышались голоса сцепщиков, башмачников, милицейских патрулей. При движении бревна шевелились, как живые; комли нависали над девушкой, грозили прижать к стальному борту, раздавить, как трактор лягушку.
Потом она устала бояться и задремала: будь что будет. Проснулась на следующий день от дождя – мелкого, противного – и поняла, что пока жива, хотя и не торопилась радоваться этому факту. Осторожно осмотрелась: состав стоял в тупике какой-то очень большой станции – справа и слева виднелись две-три дюжины рельсовых путей; как тоскующие выпи на болоте, перекрикивались маневровые паровозики; мимо, блестя окнами, проехал пассажирский поезд. По всем признакам, это и был город, куда приказала идти мама. Клава слезла с платформы и пошла жить дальше.
В сельской школе она пользовалась репутацией умницы: читать-считать умела не хуже колхозных учетчиков. Но в городе учетчики, вроде как, не требовались…
Клава брела по улицам, останавливаясь перед каждым объявлением о найме – теперь все зависело от того, как скоро получится найти работу. В нескольких магазинах ее отфутболили по малолетству и отсутствию документов, в другие места не пускали дальше проходной.
Стемнело. Холодный чужой город зажег фонари, чтобы получше разглядеть отчаянье деревенской букашки, ползущей по его мокрым тротуарам. Дождь так и шел рядом с нею – то ли вознамерившись составить компанию одинокой девушке, то ли желая промочить ее совсем уже до мозга костей.
Большие уличные часы показывали двенадцатый час, когда Клава решила на время спрятаться от своего назойливого спутника под высокой аркой подворотни с вывеской «Гидролизный завод имени тов. Урицкого». Здесь, хотя и воняло чем-то химическим, но было относительно сухо. Девушка опустилась на каменную приступочку, прислонилась к стене и закрыла глаза.
– Эй! Ты чего тут расселась?
Клава вскочила. Перед нею возвышался здоровенный дядька в черном бушлате с зелеными лычками – высокий, да еще и сам себя шире. Неужели милиционер? Значит, попалась… Что ж, оно и к лучшему: в участке или в тюрьме будет крыша над головой.
– Откуда ты такая?
– Псковская я, – стуча зубами от волнения и от холода, выговорила Клава.
– Пцкапцкая… – передразнил дядька. – И чего тебе надо, пцкапцкая?
– Работу… ищу…
– Работу…
Он смерил оценивающим взглядом ее фигуру, особо задержавшись на груди, облепленной мокрым платьем, и внезапно сменил гнев на милость.
– Замерзла? Пойдем-ка…
– В милицию?
– В какую милицию, дурочка? Тут завод, а не участок. А я – начальник проходной. Говоришь, работа нужна? Будет тебе работа. Пойдем, пойдем… пцкапцкая… я ведь тоже не из городских. Тверские мы, да… От Пскова недалече, считай, земляки.
Начальника проходной, а проще говоря, вахтера, звали Сергеем Дормидонтовичем Сорокопутом. Заведя девушку в будку, он без лишних слов нагнул ее грудью на стол, прижал и, громко сопя, принялся удовлетворять половую потребность. Клава не сопротивлялась, понимая, что находится в полной власти медведеобразного «земляка»; напротив, чувствовала что-то вроде облегчения. Во-первых, подпасть под чью-то власть лучше, чем бродить по миру полной сиротиной. Во-вторых, девичью невинность она потеряла два года назад, от бригадира на покосе, так что поведение «начальника проходной» не стало для нее новостью. В-третьих, елозя щекой по дерматиновой обложке дежурного журнала в такт телодвижениям насильника, Клава прикидывала, что может потребовать взамен.
В конце концов, с нее взяли то единственное, чем она могла заплатить, и по этой причине следовало расценивать происходящее не как изнасилование, а как плату вперед. Попользовался? Теперь плати. Этот медведь сильно ошибается, если полагает, что, справив нужду, может просто выгнать ее на улицу. Она – советский человек. Имеет права.
После того, как вахтер, дернувшись еще разок-другой, издал низкий короткий рев, сигнализируя о прибытии на конечную станцию, Клава распрямилась, одернула подол и приступила к расчету.
Для начала она сообщила «земляку» о своем пятнадцатилетнем возрасте. Сорокопут парировал это известие ответной угрозой сдать сбежавшую с трудового фронта колхозницу в милицию. Девушка усмехнулась: коли так, ей будет что рассказать в участке об изнасиловании, коему ее подвергло лицо, находящееся к тому же при исполнении служебных обязанностей. Поди знай, сколько шпионов проникли на завод, в то время как «начальник проходной», закатив зенки, проникал в святая святых малолетней гражданки. В ответ на это Сергей Дормидонтович схватил гражданку за шею и повысил статус угрозы, клятвенно обещая задушить мерзавку прямо здесь и сейчас.
Но разве это могло испугать девушку, которая, еще не дожив до шестнадцати, успела повидать и смерть, и голод, и людоедство, и изгнание из родного дома?
– Задушишь? Ну тогда души, души, сволочь! – прохрипела она перехваченным горлом. – Мне же лучше! Души!
На последнем слове она рванула на себе кофту, вывалив наружу молодые красивые груди, и вахтер Сорокопут неожиданно для себя самого переключился с инстинкта убийства на инстинкт продолжения жизни. Клава не возражала и на этот раз.
– Чего тебе от меня нужно? – устало поинтересовался Сергей Дормидонтович, едва переведя дух после повторного, особенно длинного и особенно громкого гудка.
– Для начала – работу, – сказала Клава. – И жилье. А лучше возьми меня к себе. Ты ведь без кольца, а стало быть, без бабы. Буду твоей женой. Только не ври, что я тебе не понравилась.
Вахтер почесал в чугунном затылке. А и в самом деле: девка справная, красивая, всё при всём. Опять же, деревенская, семижильная – не чета городским неженкам. Эта и дрова наколет, и с кухней управится, и детей нарожает. К тому же такого взрыва в чреслах, какой он испытал только что, с ним еще отродясь не бывало. Как только стал ее, суку, душить, так сразу будто огонь в штанах вспыхнул.
– Ладно, пцкапцкая, шут с тобой, – решился он наконец. – Посиди пока тут. Смена у меня в семь утра кончается. Домой пойдем вместе, а там посмотрим.
Спустя месяц с помощью заводской парторганизации выправили Клаве документы, прибавив при этом два года, затем сыграли свадьбу, а еще через годик Клава – отныне Клавдия Петровна Сорокопут – родила первенца, точную копию медведеобразного папаши. Сначала хотели назвать мальчика Дормидонтом, в честь покойного отца Сорокопута, но секретарь парткома не одобрил: слишком старорежимно. Сошлись на революционном имени Дорикмар – и деда напоминает, и новое, советское, сокращенное от «Да здравствует Октябрьская революция и Карл Маркс». Дорикмар Сергеевич Сорокопут, по-домашнему Дорик.
