Казус пятого угла, или Интроверт в масляном потоке бытия
Елена ПЛЕТИНСКАЯ
Когда и как это случилось? Когда я успела превратиться в депрессивную и несколько пузатую тетку? Когда мне перевалило за…?.. Или я, как прилежный линотипист, бережно набирала этот шрифт с самой юности?
Причины для депрессии, если поковыряться в сути вопроса, имелись всегда. И это, наверное, нормально. Для нашего цеха — так точно. В общем, я решила препарировать сей дурацкий казус, надеясь, что жизнь после этого сразу потечет в масляном потоке бытия. Ну, или хотя бы перестанет так отчаянно скрипеть на поворотах.
Включаем репортерский опыт и смотрим на матчасть. Природа, мама и папа в свое время выдали мне весьма недурственную гарнитуру: я родилась хорошенькой. За что им, разумеется, гран-мерси. Но статус «красавицы» в моем персональном макете жизни не сыграл никакой роли — эта деталь мне ну никак не помогала, но, слава богу, и не мешала. Она просто существовала параллельно. Потому что внутри меня всегда сидел Интроверт. С большой, жирной, капслоковой буквы «И».
Подписывайтесь на телеграм-канал журнала "ИсраГео"!
Помню, было мне шестнадцать. Возраст, когда нормальным девчонкам полагается крутить романтические локоны и пускать пыль в глаза кавалерам. С локонами у меня, к слову, проблем не было — природа отвалила их мне от щедрот своих, за что я вела с ними непримиримую, партизанскую войну с самого детства. Пока мама с папой мечтали о кудрявой ангелоподобной девочке, девочка втихаря орудовала ножницами, мечтая обрубить эту пушистую вольницу под корень, и плевать, что отец потом месяц со мной не разговаривал. В общем, укрощение строптивых волос шло полным ходом, а вот с укрощением собственной натуры дела обстояли сложнее.
И вот подруга пригласила меня на день рождения. Компания подобралась — чистый восторг: отличные, умные, классные ребята, шумевшие, как флорентийский рынок в базарный день. Нормальная девчонка ловила бы кайф, но мой внутренний ответсек сразу выбросил белый флаг.
Я заняла пресловутый пятый угол. Причем сделала это с поистине гроссмейстерским шиком — умудрилась найти и прочно оккупировать его прямо за общим столом с угощением. Это ж надо иметь такой специфический талант! Впрочем, на Олимпе шведского стола я оказалась не одинока. В противоположном углу вселенной, увязая в собственном экзистенциальном кризисе, обнаружился еще один страдалец — двоюродный брат именинницы. Оба вакантных пятых угла были нами приватизированы наглухо, без права переуступки. Ни один активист с конкурсами и гитарой сквозь нашу оборону не прорвался. Мы сидели, как две черные тени в монастырском коридоре, и молча несли свою вахту.
Прошли годы. Тридцать лет в прессе кого угодно научат выходить к мирянам. Свою интровертность я в какой-то мере заземлила, укротила и даже научилась водить её на поводке, строго командуя: «Рядом!». Я думала, что мы с ней уже на «ты».
И надо же было такому случиться — встречаю я этого товарища по несчастью спустя вечность. В гостях у собственного двоюродного брата. Смотрю на него и чувствую, как в мозгу начинается несанкционированная подчитка: лицо отчаянно знакомое, а рубрикацию вспомнить не могу! Откуда? Из каких средневековых хроник мне явился этот лик?
Укрощенный интроверт внутри меня, видимо, перепил апельсинового сока и решил проявить репортерскую хватку. Я устроила мужику форменный допрос с пристрастием:
«Откуда мы знакомы? Колитесь! Мы точно где-то пересекались!».
Пикантность мизансцены заключалась в том, что всё это расследование я проводила на глазах у собственного родного мужа, который меланхолично наблюдал за моим бенефисом.
Бедный страдалец из прошлого, судя по вытянувшемуся лицу, решил, что знойная женщина — мечта поэта — прямо сейчас, средь бела дня, пытается взять его на абордаж. По крайней мере, со стороны это выглядело именно так: замужняя дама элегантного возраста штурмует чужие бастионы с настойчивостью опытного следователя по особо важным делам.
Ему и в голову не могло прийти, что я не искала у него легкого флирта. Я просто пыталась верифицировать тот самый наш общий, родной, шестнадцатилетний пятый угол…
Но между прочим, как дипломированный исследователь собственного несчастья, я задаюсь вопросом: приводит ли интровертность к депрессиям по умолчанию? Включена ли эта опция в базовую комплектацию нашего брата, или это просто милое свойство характера, вроде ямочек на щеках?
Для чистоты эксперимента у меня под рукой есть идеальный натурный объект — мой собственный муж. Он ведь такой же интроверт, как и я, из той же гильдии любителей глухих углов. Но вот парадокс: его никакая депрессивность не гложет. А всё почему? Потому что он — натура деятельная. Его интроверсия не сидит сложа руки, она постоянно занята серьезным интеллектуальным трудом. Если его внутренний мир начинает штормить, он просто переключает регистр, уходит с головой в задачи, проекты или спасение мироздания в отдельно взятом масштабе, и выходит из этого шторма с готовым результатом.
Я же по жизни — чистый созерцатель. Ну и, чего уж греха таить, большая таки лентяйка! Мой жизненный манифест прост и гениален: быстро сделать что-либо, ударными темпами выдать текст, решительно отвязаться от мирской суеты и быстренько обняться с книжкой. Или, на худой конец, залипнуть на каком-нибудь голливудском шедевре, где красивые люди три часа подряд решают проблемы, к которым я не имею никакого отношения.
И вот тут-то, кажется, и зарыта собака моего казуса.
Пока деятельный интроверт-муж занят делом и его мозг укрощает хаос логикой, мой созерцательный аппарат, оставшись без оперативной работы в обнимку с Голливудом, начинает генерировать экзистенциальный контент. Стоит мне на секунду замереть с книжкой на диване, как в эту тихую гавань тут же заплывают груженые баржи с чувством вины. Созерцатель внутри меня откладывает томик Диккенса, смотрит в потолок и начинает уныло калькулировать:
«Так, котлеты пожарены, статья сдана… А почему ты не у мамы? А почему внучка без пирогов? А отчего лицо у тебя, Елена, пузатое, а депрессия — калорийная?»
Получается, моя лень — это вовсе не отдых, а опасное производство, на котором в три смены выковывается моя личная тоска. Деятельный интроверт спасается трудом, а созерцательный лентяй — тонет в масляном потоке собственного сознания.
Жизнь, к слову, препарировала нас без наркоза. Она протащила нас через все ухабы и колдобины репатриации — ну или честнее сказать, чего уж там миндальничать, эмиграции, конечно! — как и всех, кто в свое время осел в Израиле.
Глядя на этот процесс с высоты прожитых в стране десятилетий, я вижу разную верстку человеческих судеб. Кто-то в этой ближневосточной борьбе вышел победителем и теперь заслуженно пожинает лавры на ухоженных виллах. Кто-то до сих пор болтается в сером мареве бесконечных жизненных коллизий между банком и вечным израильским «будет хорошо». Некоторые оказались более удачливы, иные менее. В общем, обычная человеческая комедия, ничего из ряда вон. Обычные ухабы, на которых знатно трясло и наши локоны, и наши интровертные углы.
Но если другие на этих ухабах учились зарабатывать шекели или крутить фиги министерствам, то я взрастила в себе совершенно иной, уникальный талант.
На чем я действительно очень хорошо, до блеска отточила свое репортерское мастерство за все эти годы — так это на умении откапывать в собственных мозгах, за что бы еще к себе прицепиться. В этой дисциплине мне нет равных. Пока муж-интроверт занят интеллектуальным трудом, а Голливуд на экране пытается меня развлечь, я беру лопату и иду вглубь себя на прииски.
К сегодняшнему дню в закромах моей памяти скопились буквально промышленные россыпи претензий к собственной неумной — строго в этом смысле — личности. Я сама себе и строгий цензор, и злой корректор, и главный редактор, который никогда не подпишет номер в печать, потому что «Елена, ты опять всё сделала не так».
Препарирование казуса, говорите? Ну что ж, инструменты разложены, россыпь претензий так заманчиво блестит в лучах мартовского солнца, а депрессия уже сидит на диване и ждет, когда я начну разбирать этот архив…
