Почти производственная драма из жизни советских литераторов: эпическая битва Осипа Мандельштама и Алексея Толстого
Шмиэл САНДЛЕР
В 1934 году в советском литературном цеху разгорелся громкий скандал, доказавший, что перо, может, и острее шпаги, но хороший хук справа куда доходчивее.
Начиналось все весьма прозаично: поэт Амир Саргиджан (в миру — Сергей Бородин, в будущем – узбекистанский прозаик) одолжил у Осипа Мандельштама астрономическую сумму в 75 рублей. Отдавать долг поэт не спешил — видимо, ждал лирического вдохновения.
В процессе неизбежной коммунальной драки Саргиджан перепутал весовые категории и умудрился ударить жену поэта, Надежду Яковлевну.
Мандельштам, оскорбленный в лучших своих чувствах и семейном бюджете, потребовал сурового, но справедливого товарищеского суда.
Председателем этого шапито назначили "красного графа" Алексея Толстого — человека, который замечательно умел жить на широкую ногу, со вкусом жрать и дружить с властью.
Толстой, искренне не любивший копаться в чужих кошельках (особенно если там было пусто), рассудил чисто по-графски: широким жестом простил Саргиджану чужой долг, а самому Мандельштаму по-дружески посоветовал не мелочиться из-за таких пустяков.
Поэт, ясное дело, графский альтруизм за чужой счет не оценил и затаил обиду. Спустя время он подкараулил Толстого в ленинградском издательстве и при скоплении почтеннейшей публики отвесил "красному графу" звонкую, кинематографичную пощёчину со словами:
"Вот вам за ваш шемякин суд!".
Подписывайтесь на телеграм-канал журнала "ИсраГео"!
Свидетели сцены онемели от ужаса: заехать в холеную морду самому Толстому в те годы было сродни неудавшемуся покушению на товарища Сталина.
Граф в ярости орал, что сотрет наглого хама в лагерную пыль и перекроет ему кислород во всех толстых журналах.
"Буревестник революции" Максим Горький тоже праведно возмутился, выдав ставшую исторической фразу:
"Мы ему покажем, как бить русских писателей!"
(Примечательно, что главный пролетарский писатель так яростно защищал графа-эмигранта от беспартийного еврея).
Анна Ахматова позже вспоминала эту оплеуху с восторгом, а вот Михаил Афанасьевич Булгаков, со свойственной ему меланхолией, вздыхал, что Мандельштам по собственной неосторожности сам вырыл себе могилу.
Шутки кончились, когда оскорбленный граф побежал жаловаться наверх. И хотя официально Мандельштама взяли за его легендарную и самоубийственную эпиграмму про "кремлёвского горца", именно личная обида влиятельного Толстого создала для этого ареста идеальное время и железобетонный повод.
Николай Бухарин даже строчил Сталину отчаянные записки, пытаясь объяснить усатому вождю, что весь этот шум вокруг Мандельштама обычная коммунальная потасовка творческой интеллигенции, а вовсе не вооруженный заговор против советского строя.
Но Иосиф Виссарионович, как всегда, всё понял в меру своей паранойи.
Личный донос Толстого и стихи о "широкой груди осетина" удачно наложились друг на друга. Маховик репрессий закрутился на полную мощность: сначала ссылка в Чердынь и Воронеж, а затем второй арест и трагическая гибель поэта в пересыльном лагере под Владивостоком в 1938 году.
Спустя почти век эта бытовая драма с политическим финалом предсказуемо превратилась в священный миф.
Современные литературоведы (и в первых рядах — Дмитрий Львович Быков) преподносят этот хулиганский апперкот как "дуэль века" и чистый триумф свободного духа над тяжелой номенклатурной машиной.
В их интерпретации Мандельштам предстает не просто вспыльчивым кредитором, а эдаким Дон Кихотом, который лично нанес сокрушительный удар по сталинскому официозу.
Хотя изначально, если вспомнить бухгалтерию, речь шла всего лишь о семейной чести и невозвращенных семидесяти пяти рублях.
