Драмы и трагедии в судьбах eвpeйских детей-сирот войны
Д-р Иосиф БРЕНЕР
На днях мы опубликовали статью нашего корреспондента Якова Зубарева о книге доктора Иосифа Бренера “История создания еврейских детских домов. Драмы и трагедии в судьбах еврейских детей-сирот войны”. Рожденный в Биробиджане, Иосиф посвятил всю жизнь истории образования и развития Еврейской автономной области, ее культуре и ее людям. Около двадцати лет он проработал старшим научным сотрудником Института комплексного анализа региональных проблем Дальневосточного отделения Российской академии наук и после репатриации в Израиль не оставил научную деятельность, продолжая заниматься любимой “биробиджанской” темой – уже в статусе эксперта института Евро-Азиатских еврейских исследований, расположенного в Герцлии.
В уникальном и глубоком исследовании Иосифа Бренера впервые увидели свет многие архивные и фотодокументы, воспоминания бывших детдомовцев и их родных, связанные с организацией и деятельностью детских еврейских домов на территории бывшего Советского Союза. Наша газетная публикация вызвала широкий резонанс, дошла до зарубежных читателей. Один из них, житель Мюнхена Вольфганг Бауман, проявив особый интерес к книге, попросил редакцию связать его с Иосифом Бренером, поскольку оказался знаком с бывшей воспитанницей Каунасского еврейского детского дома Шуламит Звейрис, в девичестве Кац, и с проживающей в США ее дочерью доктором Леей Мильграм. И это был не единственный отклик. Впрочем, мы решили, что лучше всего об удивительном продолжении истории своей книги расскажет сам автор. Ему — слово.
Подписывайтесь на телеграм-канал журнала "ИсраГео"!
* * *
Отклик из Мюнхена стал для меня подарком, о котором любой автор может только мечтать. Вольфганг Бауман связал меня с Леей, и та поведала мне о трагической истории жизни маминой семьи, а также с благодарностью отозвалась о самом Вольфганге и его жене Джудит, которые поддерживают с Шуламит дружеские отношения и оказывают ей разнообразную помощь. А несколько дней спустя я получил письмо от знакомого Леи – Романа Каба, также живущего в США, чья мама, Регина Каб, урожденная Рива Бедер, находилась вместе с Шуламит Кац в одном еврейском детдоме в Каунасе. Невероятная история спасения еврейской девочки Регины из гетто простой литовской женщиной Софией Адомянетс записана на видео в США по программе Фонда Стивена Спилберга. Самой Софии Адомянетс музей Яд ва-Шем уже после ее смерти присвоил звание Праведника народов мира. А я провел свои видео-встречи и с Шуламит в Мюнхене и с Региной в Лос-Анджелесе. На основе беседы с Шуламит и найденных архивных материалов я и предлагаю читателям эту статью.
СПАСЕНИЕ ИЗ ГЕТТО. ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ ШУЛАМИТ КАЦ
История жизни Шуламит Звейрис — одна из тысяч трагедией еврейских детей, потерявших родителей в годы Второй мировой войны. Ее рассказ о жизни в гетто наполнен ужасами, о которых невозможно слушать без содрогания. Несмотря на возраст — ей в этом году исполнится 91 год — память Шуламит феноменальна. Она называет реальные даты, описывает черные дни, не заглядывая ни в какие записи.
— Я родилась, — рассказывает она, — 1 декабря 1935 года в Литве, в портовом городе Клайпеда. Моими родителями были Сара-Леа, урожденная Липман, и Гирш Мордехай Кац, родившийся недалеко от польского Белостока– он был родственником Эфраима Кацира (Качальского), четвертого президента Израиля. У меня были также сестра Ципора, на три года старше меня, и брат Хаим Исроэль, младше меня на три года.
Наша семья была ортодоксальной, соблюдала кашрут, шабат и все еврейские праздники. Родители владели магазином тканей, импортируя их, в частности, из Англии. В магазине работали три человека. Жили мы в достатке, у нас была немецкая домработница Эрна Клингер, и дома говорили также по-немецки. Идишу я научилась у бабушки.
У родителей работал молодой родственник из Плунге, Пейсах Шер. В 1938-м его призвали в литовскую армию. При наступлении немцев он пытался бежать, но СССР закрыла границу, и беженцы вернулись в Каунас. Пейсаха убили здесь. А отец Пейсаха, Ёэль Шер, нашел меня в 1946 году в детском доме и связал с папой.
В марте 1939-го Гитлер объявил о возвращении Клайпеды в состав Германии и передаче ему старого названия – Мемель. Наша семья бежала — сначала в Плунге, затем в Каунас. Новые русские власти арестовали папу в 1940 году, на праздник Рош а-Шана, и приговорили за “спекуляцию” к 8 годам принудительного труда. Он содержался в лагере под Каунасом, а за неделю до нападения немцев всех заключенных этапировали в Сибирь, и это спасло их. В лагере на лесоповале папа разбил себе ногу, ее хотели ампутировать, но врач-заключенный, профессор Бронцовский, который проходил по “делу Кирова”, поставил папу на ноги, обучил лечебному массажу и добился перевода в свою больничку.
Медицинскими услугами Бронцовского пользовался весь персонал лагеря, но “вознагражден” он был в стиле сталинского НКВД: после истечения срока ему продлили заключение, и он принял страшное решение — покончил жизнь самоубийством.
Папа отсидел 8 лет в лагере и был освобожден в 1948 году, но ему запрещено было возвращаться в Каунас и другие крупные города европейской части страны. О том, что с моим отцом и где он, нам ничего не было известно. Мама думала, что он погиб в тюрьме, и он тоже не знал, что с нами. Но из лагеря он писал письма в еврейскую общину Каунаса, и однажды это письмо увидел Ёэль Шер. Тогда он встретился с воспитательницей группы еврейских малышей из детского дома. Она рассказала, что недавно в детдом поступила новая девочка, у которой нет родителей. Ёэль пришел в детдом, меня вызвали к руководству, и он начал расспрашивать про родителей, бабушку, дедушку. Конечно, я помнила своих родных — как их звали, где жили. Мы пошли к нему домой и написали папе письмо. Так мы начали переписываться.
После освобождения папа сумел нелегально и неожиданно для меня приехать в Каунас. В то время я болела, лежала в изоляторе, и вдруг мне говорят, что со мной хочет поговорить мужчина. Когда папу посадили, мне было всего четыре года, а когда мы встретились, мне было уже 12 лет. Он сказал поначалу, что друг моего папы. Я спросила его, как выглядит мой папа, и он ответил, что похож на меня. Я увидела слезы в его глазах и поняла, что это и есть мой папа. После сибирского лагеря у него был туберкулез костей, и его направили в санаторий Ромайней, где я посещала его каждое воскресенье. Чтобы остаться в Каунасе, он нашел “свидетелей” и оформил новый паспорт, но всю жизнь боялся встретить людей, которые его знали в прошлом.
Конечно, папа не знал, что случилось с нашей семьей, когда началась война, — продолжала, сдерживая слезы, Шуламит. — С приходом немцев в Литву мама послала машину в Плунге забрать Ципору и родителей, но не успела -литовцы начали убивать своих еврейских соседей — так погибла моя сестра и наши родные. Заняв Литву, немцы заявили, что все евреи должны переехать в Каунасское гетто. Жизнь в гетто была тяжелой: голод и холод, смерть грозила ежедневно. Мы прятались в доме, потом в перестроенном подвале, который соорудил для нас дядя Авром. Мама ежедневно тяжело работала, часто на строительстве аэропорта в Алексотасе. 26-27 марта 1944 г. в Каунасе состоялась “детская акция”.
Помню, как солдаты и полицаи — среди них были и русскоязычные, собирали детей, бросали их в грузовики, а по радио играла громкая музыка, заглушающая их плач. Потом убили на девятом форте. Когда матери, вернувшись с работы, обнаружили, что дети пропали, они бегали по улицам со слезами и криками, ища и зовя их… Нас благодаря подвалу не нашли, и мы выжили.
После этих двух страшных дней в гетто не должно было быть детей. Мы не имели права существовать, мы должны были все время прятаться. Но однажды немецкий солдат увидел меня с братом за оградой забора и — отвернулся. Да благословит Всевышний его душу навеки. Раньше мама часто уговаривала меня, что мне подготовили место у литовцев, и я должна уйти. Но я отказывалась оставлять ее и брата, говорила им: все, что будет с вами, пусть будет и со мной. Но после “детской акции” я согласилась. Наша тетя Маня Липман, которая жила по поддельным документам вне гетто, нашла друга студенческих лет Казиса Балкунаса, и он, как я теперь понимаю, организовал мой побег.
17 апреля 1944 года мне дали что-то успокоительное и мы пришли к забору. Мама показала мне женщину, которая стояла далеко в черном пальто и черной шляпе и сказала идти за ней следом. Она помогла мне пролезть через проволоку. По указанию мамы я подошла и отдала немцу-охраннику завернутые в платочек 100 марок и, не оборачиваясь, пошла за женщиной. Я шла за ней до Зеленой горы, к дому, где меня встретила другая, пожилая женщина. Там же находился маленький еврейский мальчик, которому было, наверное, года три. Женщина сказала, что это сын доктора Матиса Абрамовича. Был такой врач в гетто – ухо, горло, нос. Он погиб во время депортации. И вот мы в маленькой комнате одну неделю жили вдвоем: он играл, кушал, а я только плакала. Я поняла, что уже больше никогда не увижу маму. Это был конец моего детства.
Через неделю та же женщина в черном пальто отвела меня к Казису Балкунасу. У него уже был чемодан с моей одеждой и постелью. Он меня отвез на грузовой машине на ферму в деревню Пакумприс. По дороге Казис сказал, что теперь меня зовут Ирена Каунайте, и попросил, чтобы я не забыла новое имя и фамилию. Он представил меня отцу Андрюсу как новую пастушку. Я хорошо говорила по-литовски, к тому же у меня были прямые светлые волосы, голубые глаза, и я не была похожа на еврейского ребенка. Я прожила в этом доме почти два с половиной года и думала, что Андрюс не знал, что я еврейка, так как постоянно говорил мне, чтобы я ходила к ксендзу учить молитвы, но я все время откладывала и обещала, что пойду в следующем году.
1 августа 1944 года Каунас освободили от немцев, а весной 45-го советская власть арестовала Казиса. Магдолена, сестра Казиса, после ареста брата пришла к отцу. Я слышала, как она говорила ему, что немцы могли его расстрелять за меня, за спасение еврейской девочки, а советская власть арестовала сына. Я поняла тогда, что они все знали, кто я была на самом деле, и молчали. Мы остались со старым Балкунасом вдвоем в усадьбе — я доила коров, работала по хозяйству. Осенью следующего года Казиса выпустили все-таки из тюрьмы. Он спросил меня, хочу ли я в ФЗО, на фабрично-заводское обучение, или в еврейский детский дом. Я выбрала еврейский детдом и попала туда в ноябре 1946 года. Перед этим мы пошли с Казисом на базар, и он купил мне настоящие ботинки. В детдоме мне сразу стало легче жить. Меня хорошо приняли дети, воспитатели, но говорила только по-литовски — идиш забыла, поскольку все последние годы не слышала еврейскую речь и умела только писать. Когда никого не было на кухне, я садилась у запотевшего окна и писала маме письма. На идише.
”Мамочка, где ты находишься, ты еще жива?”.
После этих слов Шуламит замолкает. Мы с Леей, которая тоже участвует в нашей видеосвязи, тоже замираем от страшных картин детства этой пожилой женщины. Опустили головы и через минуту неуверенно подняли их. В глазах Шуламит стояли слезы от нахлынувших воспоминаний. С большим трудом она продолжила свой рассказ.
— Воспитательница Басия Гутене тогда сказала детям, чтобы со мной по-литовски не говорили, и я быстро восстановила разговорную речь на идише, пошла в еврейскую школу, где нас учил еврейскому языку Берл Лондон.
Но в 1948 году еврейскую школу закрыли. Первым выгнали пионервожатого, студента Иосифа Байера. Потом заменили директора, затем завуча и дальше разогнали воспитателей. Часть детей отправили к родителям, у которых они были, других — в литовские детдома. Я перешла в литовскую женскую школу. Там меня директор хорошо приняла, и я в первый раз услышала тогда нормальное выражение — “еврейка”, вместо “жидовка”. Училась хорошо, многим детям помогала по математике, и когда они получали тетради с хорошими оценками, приходили ко мне и целовали.
В 1952 году моего папу выписали из санатория, он получил работу и забрал меня из детдома в Вильнюс. После окончания школы я поступила в Каунасский политехнический институт, потом вышла замуж за Моисея Звейриса, у нас родились сын Даниэль и дочь Леа. Десять лет я проработала старшим инженером на экспериментальном заводе Пунтукас, а в 1974 году наша семья и мой отец прибыли в Израиль. Но эта алия оказалась для нас неудачной, и через семь месяцев мы уехали в Мюнхен, где сразу получили работу. С мужем мы прожили 63 года. Он оставил меня, прожив почти 99 лет и мне его очень не хватает. В моей памяти остались горькие воспоминания о трагических событиях с нашей семьей и моем спасении из гетто. Я очень сожалею, что рядом со мной нет людей, которые помогли бы найти моего спасителя Казиса.
В ходе беседы я предложил Шуламит подготовить заявление в музей “Яд ва-Шем” с просьбой о признании Казиса Праведником народов мира. Информацию о Шуламит и ее спасителе я передал сотруднице музея Ольге Литвак, и та провела беседу с этой героической женщиной, сообщив о реальности внесения вопроса по Казису Балкунасу на специальную комиссию музея. В то же время я, воспользовавшись своими связями, вышел на людей в Литве, которые помогли мне найти архивные материалы о семье Казиса Балкунаса. Я также передал их в “Яд ва-Шем”, и они тоже представляют особый интерес.
“ДЕЛО” КАЗИСА БАЛКУНАСА
В уголовном деле № 602 (архив КГБ), открытом на К. Балкунаса, говорится, что 13 марта 1945 г. начальник следственного отделения Каунасского отдела НКГБ капитан Киселев вынес постановление на его арест. В протоколе допроса от 14 марта, который вел старший следователь отдела НКВД лейтенант госбезопасности Огнев, указано, что К. Балкунас, 1904 г. рождения, уроженец деревни Пакумприс, из крестьян, литовец, беспартийный, образование высшее, юридическое, на момент ареста работал в Каунасской юридической консультации в должности адвоката. Его арест в 1945 г. вполне отвечал обстановке в те годы — в Литве проводились зачистки в поиске литовцев, сотрудничавших с немцами.
В постановлении об аресте указано, что К. Балкунас привлечен в качестве обвиняемого по статье 58-1а УК РСФСР. Фактически это означало — измена Родине и вынесении приговора с высшей мерой наказания – расстрел, а при смягчающих обстоятельствах — лишение свободы на 10 лет, с конфискацией имущества. Однако через год, в марте 1946 г. на доследование из Воркуты поступило дело на Балкунаса, где отмечалось, что “дополнительные свидетельства свидетелей, которые могли быть допрошенными по делу Балкунаса относительно его участия в антисоветской организации “Павасарис”, установить не представилось возможным”. Правда, 6 июня того же года было вынесено постановление, что Балкунас с 1926 по 1940 годы состоял в “Шаулистской” организации на командной должности, а, проживая на оккупированной немцами территории, работал адвокатом и занимался антисоветской деятельностью.
Но 11 июня следователь Воркутинского МВД Беляев вынес постановление о прекращении дела. Допрошенный по делу свидетель Юозас Григонис не изобличает Балкунаса в преступной деятельности, направленной против советской власти, а других документов в деле нет.
На допросе Григонис заявил, в частности, что весь период немецкой оккупации Балкунас работал в Каунаской юридической консультации в должности адвоката, в суде все время поддерживал обвиняемых, чтобы последние были оправданы или были наказаны меньшей меры. Интересы немецких властей он никогда не защищал. По политическим делам никогда не выступал, поскольку немцы такие дела вели сами в своем суде.
Григониси Балкунас, работая многие годы в Каунасской юридической консультации, в том числе, в период немецкой оккупации, вполне вероятно, совместно решали вполне определенные вопросы, в том числе по изготовлению фальшивых документов и организации побега из гетто по спасению евреев.
Данут Сельчинская — сотрудница отдела Музея в Вильнюсе, занимается в настоящее время подготовкой материалов по представлению членов семьи Балкунасов к государственной награде Литвы – “Крестом за спасение погибающих”. Она сообщила мне также, что адвокат Юозас Григонис и его супруга Фелиция 25 февраля 1996 г. были удостоены звания “Праведник народов мира”.
В Яд ва-Шеме записаны воспоминания Татьяны Клибанской о том, что адвокат Григонис сделал ей поддельный русский паспорт на имя Татьяны Колосовой, оформил у себя дома прислугой и устроил ее детей в католический приют в местечке Вайгува, Шауляйского уезда.
После прекращения уголовного преследование Балкунас 5 августа 1946 г. был освобожден.
Документы о закрытии дела по статье 58-1а УК РСФСР являются редким исключением, так как в 1944–1953 гг. оправдательных приговоров или прекращение дел по реабилитирующим основаниям (в т. ч. недоказанность) было крайне мало.
По возвращению в Каунас местные власти не предоставили Балкунасу работу в городе — его приняли юристом в городе Капсукас, и только после выхода на пенсию он устроился работать в Каунасе.
Архивные документы раскрывают информацию о том, что собой представляла семья Балкунасов и как складывалась их жизнь. Казис был первым ребенком в большой и небогатой крестьянской семье. У него был брат и пять сестер. Большого достатка в семье не было, но дети имели тягу к учебе. Обращает на себя внимание аттестат Казиса об окончании гимназии в 1925 г., где по каждому из 17 предметов выставлена оценка — 5 баллов. В дипломе об окончании юридического факультета университета отмечается, что он получил отличные оценки на всех экзаменах и успешно защитил дипломную работу, получил полные права адвоката. В 1934 г. Балкунас назначен кандидатом на должность судьи Верховного суда.
К поиску родственников Балкунаса был привлечен Робертас Олшванг, член правления религиозной общины Каунасской хасидской синагоги, и он выяснил по моей просьбе, что в доме, где жил Казис, в настоящее время живет семья его дочери. К. Балкунас умер 15 ноября 1982 г. и похоронен в семейной могиле, на кладбище в местечке Щилува.
Доктор Леа Мильграм пишет в своем письме в Яд ва-Шем, что реабилитированный и вернувшийся в Литву, Казис помнил о ее матери, забрал ее с фермы, купил ей обувь и привез в Каунасский еврейский детский дом, где у нее появилась возможность воссоединиться с еврейскими остатками Холокоста.
"Я, — пишет Леа, — мои дети и внуки являемся живой ветвью Ам Исраэль благодаря помощи Всевышнего и героизму Казиса Балкунаса. Рискуя жизнью своей и своих родственников, он спас нашу мать от неминуемой смерти, поступок, достойный признания его Праведником народов мира. Мы искренне надеемся, что моя мать доживет до того момента, когда вы примете это решение, и искренне верим, что это облегчит ее сердце, обеспечив должное признание его памяти".
