Отгорели огни праздника костров, пожары из-за нерадивых разжигателей охватили некоторые районы страны, и из-за "огненной мессы" многие забывают о самой важной составляющей этой традиции
Петр ЛЮКИМСОН
"Ты поедешь в Лаг ба-Омер на могилу рабби Шимона Бар-Йохая на горе Мерон?" — спросил меня Моше Вакнин, с которым я молюсь по субботам в местной синагоге. Я ответил, что не приветствую поездки на могилы праведников, да еще когда там сотни тысяч людей.
"Зря, — сказал Моше. — С теми, кто туда едет в этот день, порой происходят чудеса. Вот и со мной там лет восемь назад произошло настоящее чудо".
Разумеется, после такого признания я не отстал от Моше, пока он не рассказал мне, в чем состояло чудо. Но для этого ему пришлось рассказать всю непростую историю своей жизни.
— Я не всегда был ультраортодоксом, хотя вырос в довольно традиционной семье, — начал Моше. — Мои родители приехали в Израиль в начале 1950-х годов еще детьми и, как многие репатрианты из Марокко, оказались в Негеве, в Иерухаме. Поженились они вскоре после демобилизации отца из армии, родили шестерых детей. Я — самый младший. Поначалу у нас в семье все было замечательно: отец трудился на заводе и очень неплохо зарабатывал, мать работала нянечкой в детском саду. Их зарплаты достало, чтобы купить в Иерухаме домик с палисадником.
Но я этих времен почти не помню. Когда мне было четыре года, отца уволили за какой-то серьезный проступок. Что именно произошло, я не знаю, но вышибли его буквально в один день без выходного пособия. В Негеве и сейчас трудно с работой, а тогда было и подавно. К тому же, видимо, его уволили с "волчьим билетом", так что новой работы он так и не нашел. Начал пить, жизнь покатилась под откос. Пьяным он бывал страшен, крушил все в доме, лез в драку с собутыльниками и соседями, один арест следовал за другим. Мать с нами совершенно не справлялась, и однажды в доме появились соцработники. Меня с братом определили в школу-интернат, и это было замечательно! Нигде больше я не чувствовал там хорошо, как там. В интернате были игрушки и игры, все учителя и воспитатели замечательно ко мне относились, так что когда нас отпускали на субботу или на праздники, я ехал домой, как в тюрьму. Да и домом это точно не было: приезжаешь и узнаешь, что свет снова отключили за неуплату, а вечером дрожишь от страха, гадая, в каком состоянии вернется отец.
Он, кстати, был неплохим человеком. Когда на него находили минуты просветления, с ним можно было поговорить о чем угодно, он становился ласковым и внимательным. Словом, в такие периоды он был отцом, и что бы там ни было, я любил его. "Моше, — говорил он в спокойные периоды. — Не делай тех глупостей, которые наделал я. Проживи жизнь иначе!" Но как это – иначе, не объяснял.
Чем старше я становился, тем больше проблем у меня возникало в интернате. Как-то так получалось, что все у меня в жизни происходило не так. Я хотел, чтобы меня любили, но при этом постоянно хамил учителям и дрался с одноклассниками. Сейчас я понимаю, что причиной этому была низкая самооценка, неуверенность в себе, я таким образом самоутверждался.
В девятом классе меня перевели в интернат для старшеклассников, и снова все пошло наперекосяк. Интернат, кстати, тоже был замечательный во всех смыслах. Нас и учили, и воспитывали. Многие мои одноклассники окончили его с отличным аттестатом зрелости и вышли в большие люди, один даже стал гендиректором крупной фирмы. Помню, я никак не мог понять, почему они могут целыми часами сидеть и учиться, а я нет. Ну, не получалось у меня учиться! Как следствие, стал часто сбегать из интерната и вскоре познакомился с другими "хорошими ребятами": у них не было аттестата зрелости, они нигде не работали, но при этом ездили на дорогих машинах с красивыми девушками.
Тогда же я подсел на наркотики. Кстати, это ложь, что есть легкие и безопасные наркотики, это я тебе на основе личного опыта говорю! По-моему, тот, кто придумал термин "легкие наркотики", просто поставил своей целью с помощью лжи уничтожить наш народ. Но это к делу, разумеется, не относится.
Другого способа раздобыть деньги на наркотики, кроме как грабить и воровать, я не знал. Всякий раз после этого меня мучила совесть, всякий раз я плакал от стыда, но когда тебе нужна наркота, ты можешь переступить через что угодно.
Из-за наркотиков меня вышвырнули из армии в первый же год службы, и я прибился к одной из криминальных группировок, которых в Негеве всегда было немало. Ну и началось: теперь у меня тоже были дорогие машины, девочки и прочее, но все это — в перерывах между отсидками. Я стал тем, кого называют "хорошо знакомой полиции личностью". Кстати, отношения со следователями у меня были отличные, я бы даже сказал, коллегиальные. За исключением одного, который был законченным подонком и однажды оскорблениями довел меня на допросе до такого состояния, что я набросился на него с кулаками.
Во время очередной отсидки я услышал по радио, что в тюрьме повесился 64-летний житель Иерухама. Почему-то я сразу понял, что речь идет об отце. Попросил у начальства разрешения позвонить домой, но там никто не отвечал. Тогда я позвонил старому другу. "Моше, ты уже знаешь? — спросил он. — Прими мои соболезнования…"
В общем, так я прожил до тридцати с лишним лет. В очередной раз был арестован по подозрению в причастности к рэкету, и адвокат добился для меня отправки под домашний арест — в дом матери. Было это как раз под Лаг ба-Омер. И тут меня такая тоска взяла: ведь почти полжизни прожито коту под хвост! Размышляя об этом, я вспомнил слышанный в детстве рассказ о том, что явившемуся в Лаг ба-Омер на на могилу рабби Шимона Бар-Йохая, что на горе Мерон, будет дана Свыше возможность изменить судьбу к лучшему. Все его беды останутся позади, и он получит возможность начать жизнь с чистого листа.
И я решил поехать. Конечно, я находился под домашним арестом, но подумал: "А что, собственно, теряю?! Даже если заловят меня на нарушении условий, дальше тюрьмы все равно не пошлют!" Короче, договорился с приятелем, и мы поехали. Все прошло гладко, никто в полиции ничего не заметил. А на могиле рабби Шимона Бар-Йохая я пережил совершенно особое чувство, то, что мы называем "тшува" — раскаяние.
Вернулся я с Мерона другим человеком, словно очистился от всей грязи, и твердо решил, что теперь начну жить по-новому, без наркоты, без криминала. Выучусь какой-нибудь профессии, женюсь. Впрочем, у меня и раньше бывали минуты прозрения, но я каждый раз срывался…
Ладно, сижу под домашним арестом. И вдруг заявляются полицейские во главе с тем самым следователем.
— В чем дело? — спрашиваю. — Я вроде бы ничего не нарушал.
— Есть оперативная информация, — отвечают, — что ты здесь хранишь партию наркотиков.
— Ничего подобного! — говорю я. — Неужели вы думаете, что я стану хранить наркотики в доме матери?! До такого я пока не дошел!
Но они приступают к обыску, копаются в палисаднике и приносят оттуда мешочек с кокаином.
— Вот и доказательство! — говорит следователь. — Тут хватит лет на пять тюрьмы.
— Ложь! — отвечаю — Вы это сами мне и подкинули!
— А ты докажи! — ухмыляется следователь.
И тут меня осенило: это и есть та самая помощь Свыше, о которой я молился на горе Мерон! Потому что, если хочешь завязать с наркотиками, лучшего места, чем тюрьма, не придумать. Мне оставалось лишь поблагодарить Всевышнего за помощь!
— Ладно, — говорю, — поехали в участок, я дам признательные показания.
Ты бы видел, как у них вытянулись лица при этих словах! Такого они не ожидали.
В общем, в полиции, а потом в суде я впервые в жизни признал себя виновным. Причем в преступлении, которого не совершал. Судья был, кстати, тоже очень удивлен и все пытался понять, что же мной движет.
В тюрьме по моей просьбе меня посадили в религиозный блок, который, естественно, был чист от наркотиков. Вдобавок тюремное начальство подключило меня к реабилитационной программе. Такое уж у нас государство: может поломать человеку жизнь, но может и протянуть руку помощи. Мне за чистосердечное признание дали два года, а просидел я меньше полутора. Из тюрьмы вышел другим человеком — таким, каким ты меня сегодня видишь. Выучился в Открытом университете, работаю с трудными подростками и наркоманами… Ну, так как? Может, все-таки съездим в Лаг ба-Омер на Мерон?..
[nn]
