Поруганная честь не терпит молчания

Незаконное решение Совмина СССР о лишении трёх заслуженных офицеров-фронтовиков воинских званий давно пора отменить. Теперь уже посмертно

Михаил НОРДШТЕЙН, Крефельд, Германия

Как их шельмовали и травили! В чиновных кабинетах и на заседаниях комитета содействия военкомату во время «проработок», на партийных собраниях, когда исключали из партии, в республиканской печати… «Отщепенцы», «сионистские прихвостни» и даже «изменники Родины» – и лексика, и техника травли в те годы были хорошо отработаны.

Вся «вина» трех отставных офицеров полковников Ефима Давидовича, Льва Овсищера и подполковника Наума Альшанского заключалась в том, что они решительно выступили против процветавшего в те годы в CCCР государственного антисемитизма и оставались непреклонными в своем стремлении уехать на постоянное местожительство в Израиль – на свою историческую Родину.

НА ФРОНТАХ ВЕЛИКОЙ ОТЕЧЕСТВЕННОЙ

Ефим Аронович Давидович родился в 1924-м. Накануне войны окончил десятилетку. После ускоренного курса пехотного училища в мае 1943-го в звании «младший лейтенант» прибыл на фронт. Родители остались в оккупированном Минске. Русская женщина Софья Фёдоровна решила разделить судьбу мужа-еврея Арона Мироновича и ушла с ним в гетто. Оба погибли осенью 41-го.

Ефим сражался на Воронежском, 1-м и 4-м Украинском фронтах в пехоте.

ИЗ НАГРАДНЫХ ЛИСТОВ

«При прорыве обороны противника в районе Воля Дална 20.8.1944 тов. Давидович принял на себя командование 2-й стрелковой ротой, первый поднял роту в наступление и ворвался в расположение противника, завязал бой и обратил его в бегство. При этом уничтожил до 70 немцев и 13 пленил.

Во время наступления на село Руда Мотала противник пытался обойти с фланга 3-ю стрелковую роту. Давидович взял один взвод своей роты и обходной группе противника нанёс большой урон и уничтожил две огневых точки и до 13 гитлеровцев.

ДОСТОИН НАГРАЖДЕНИЯ ОРДЕНОМ «ОТЕЧЕСТВЕННАЯ ВОЙНА» ВТОРОЙ СТЕПЕНИ».

«Во время боев в районе Прошевица 17.1.1945 г. Давидович первым со своей ротой ворвался в траншеи противника, выбил его и дал возможность батальону захватить выгодный рубеж. В этом бою тов. Давидович со своей ротой уничтожил около роты пехоты противника.

Достоин награждения орденом «Отечественная война» 1 степени».

«Старший лейтенант Давидович в бою за населённый пункт Ридгрунд выбрал удачный момент и стремительно со своей ротой напал на оборону противника и нанёс ему крупное поражение, в результате чего противник был обращён в бегство, оставив на поле боя до двух взводов солдат и офицеров. При этом его рота вошла в населённый пункт с небольшими потерями.

Достоин награждения орденом Александра Невского».

ИЗ БОЕВОЙ ХАРАКТЕРИСТИКИ

«За время пребывания в 1-м стрелковом батальоне тов. Давидович показал себя честным и дисциплинированным офицером. Обладает организаторскими способностями. В бою за г. Тарнопль проявил себя отважным и мужественным командиром…»

Война редко щадила ротных командиров, воевавших в пехоте. Давидович пять раз был ранен, в августе 43-го тяжело, после чего почти десять месяцев пролежал в госпитале. А всего сменил пять госпиталей, но каждый раз возвращался на фронт. Сколько его крови пролито, сколько часов проведено в беспамятстве, на операционных столах, сколько вытерпел мучительных перевязок – кто считал? Это про таких, как он, поётся в песне:

Мы для Победы ничего не пожалели,

Мы даже сердце, как НЗ не берегли.

Не пройдут бесследно для его сердца фронтовые ранения. И долго, до конца дней его, будет бить по нему государственная подлость. Но об этом ниже.

Перевернём страницы личного дела подполковника Альшанского Наума Мордуховича.

Родился в 1917-м в местечке Щедрин Парического района Гомельской области. В октябре 1936 года окончил Ленинградское военное училище связи.

В марте 1942-го родители и две несовершеннолетние сёстры расстреляны гитлеровцами.

Воевал на Брянском фронте, 1-м, 2-м и 3-м Украинском. Был помощником начальника связи дивизии.

Из боевой характеристики.

«…в период боевых действий связь вполне обеспечивала боевые операции дивизии, особенно хорошо работала радиосвязь.

Руководить подчинёнными в боевых действиях умеет. В сложной боевой обстановке не теряется, решения по обеспечению связью принимает правильно…»

ИЗ АТТЕСТАЦИИ

«В боях решительный, инициативен. Радиосвязь в наступательно-оборонительных боях работала хорошо, управление по радио было обеспечено…»

Награждён орденами Красной Звезды, Отечественной войны первой и второй степени, медалями. А первая его боевая награда – солдатская: медаль «За отвагу».

Третий из этой когорты – Лев Петрович Овсищер. Его личного дела в Минском облвоенкомате не оказалось, как мне сказали, находится в Москве. Но я и без того уже немало знал о нём.

Родился в 1919-м в местечке Богушевск (между Оршей и Витебском). В юности «заболел» авиацией. Работал механиком в авиаотряде и одновременно учился на вечернем отделении Института Гражданского Воздушного флота. В 1940-м призван в армию и направлен в лётное училище — учиться на штурмана.

Грянула Великая Отечественная. Ускоренный выпуск, а затем трёхмесячные курсы комиссаров эскадрилий — и на фронт.

Воевал на самолетах ПО-2, названных «легкими бомбардировщиками». Был штурманом. Сотни боевых вылетов.

Под Сталинградом выполнял особое задание командующего Донским фронтом К.К.Рокоссовского. С помощью громкоговорящей установки, смонтированной на самолете, передавал ультиматум о сдаче окружённым войскам фельдмаршала Паулюса. Чтобы отчетливо были слышны слова с неба, пришлось уменьшать обороты двигателя и снижаться до высоты 500 и даже 300 метров.

— Ахтунг, ахтунг! – начинал Овсищер. И дальше текст ультиматума.

Немцы сначала слушали, а потом стреляли. Но он продолжал читать. Особенно было важно не пропустить последний абзац — условия капитуляции.

Вокруг дерзкого фанерного самолётика — облачка разрывов, пулевые трассы.

Как только чтение заканчивалось, пилот Фёдор Маслов, дав полый газ, выводил машину из под обстрела.

— Цирк, — шутил на земле Овсищер.

В воздухе было не до шуток. Однажды одна из пулемётных трасс стеганула по самолёту, разбив установку. Экипажу повезло: отделались царапинами.

24 таких вылета и около 70 передач, сделанных Овсищером в последние дни Сталинградской битвы.

Приехавший в их полк член Военного Совета фронта С.Ф.Галаджев распорядился представить ему парламентёра.

Представили. Пожав Овсищеру руку, генерал доверительно:

— Командующий приказал ваш экипаж отметить особо.

— Героев получите, — шепнул стоявший рядом полковник.

Овсищер к тому времени был награждён орденом Красного Знамени за успешную бомбёжку вражеской переправы осенью 42-го.

— Крути, Лёва, дырку для Золотой Звезды, — говорили ему лётчики. — Какой же может быть особая награда?

После капитуляции группировки Паулюса полку было присвоено звание гвардейского. Из Москвы прибыли корреспонденты, на гимнастёрках лётчиков — новые ордена. Гвардейское Знамя вручал генерал-лейтенант Галаджев. Увидев Овсищера, спросил:

— А чем вас наградили за Сталинградскую операцию?

— После Сталинградской операции, товарищ генерал, я не был награждён.

— Как?! Вас же и пилота командующий приказал отметить особо.

— Не знаю, товарищ генерал. Может быть совсем не награждать — это и есть «отметить особо»?

Овсищер, как и положено, стоял по стойке «смирно», не мигая, смотрел в глаза генералу. И только в уголках рта затаилась горькая усмешка.

Галаджев громогласно, с грозными нотками в голосе пообещал «разобраться» и… и на том всё заглохло.

Откуда было знать в полку и даже повыше, что Сталин в то время начал резкий виток антисемитизма? Было отдано распоряжение: «евреев награждать поменьше».

«Пятая графа» заслонила подвиг.

И всё-таки на войне ему везло. В таких переделках побывал, что, казалось, не выбраться, но всем смертям назло выходил из пекла живым. Дошёл, вернее, долетел до Берлина, сфотографировался с друзьями у рейхстага.

На банкете в честь Победы командир полка Васильев сказал ему:

— Я люблю тебя за многое: за честность, за смелость, за то, что ты не подведёшь и в беде не оставишь. Одним словом, Петрович, ты — настоящий парень.

Они обнялись.

1 из 11

В ТИСКАХ «ПЯТОГО ПУНКТА»

После войны судьбы этих трёх офицеров, несмотря на разницу военных профессий и всякого рода житейских обстоятельств, были сходны в одном: их офицерскую карьеру всячески «зажимали». Попасть в академию офицеру-еврею было чрезвычайно трудно. Давидович и Овсищер попали. Альшанскому пробиться туда не удалось.

«Пятая графа» незримо давила на офицеров-евреев и в военных академиях. Как раз это были годы «борьбы с безродными космополитами». В своей книге «Возвращение» (Иерусалим, 2007) Л.Овсищер рассказал…

«Я пришёл в столовую на обед и сел за столик, где три места уже занимали мои однокурсники. Они вели оживлённую беседу о космополитизме. И вдруг сидевший напротив Герой Советского Союза Василенко, посмотрел на меня злыми глазами.

— Где они были во время войны, когда мы кровь проливали? А вот сейчас в академии их вон сколько набралось!

И кивнул в мою сторону. Я опешил.

— Ты что, меня имеешь в виду?

— Всех вас, — последовал резкий ответ.

Меня будто бичом ударили. От неожиданности и душевной боли несколько мгновений я не мог произнести ни одного слова. Такого мне ещё слышать не приходилось. Еле сдерживая себя, я наконец сквозь зубы проговорил:

— На фронте я был почти всю войну, исключая время, когда лежал в госпитале после ранения. Воевал не хуже, а может быть, и лучше других и знаю, что мой вклад в общую победу не меньше твоего, хотя ты и Герой, а я награждён только несколькими орденами. Но я ещё знаю и то, что каждый мой орден стоит дороже твоей звезды, потому что по вине таких, как ты антисемитов он доставался мне труднее. Жаль, что из прошедшей войны ты ничего не извлёк, кроме геббельсовской пропаганды. Это и понятно: она тебе по духу ближе.

Мой оппонент взорвался и понёс такое, что слушать его было невыносимо. Поток оскорблений и антисемитских ругательств обрушился на мою голову…

Потрясённый оскорблением, я встал и вышел из столовой».

Он был не из тех, кто позволял безнаказанно попирать своё национальное достоинство. По его настоянию на следующий день состоялось заседание партийного бюро. Однако инцидент замяли, объявив его просто ссорой.

Даже после окончания академии Давидовичу и Овсищеру рассчитывать на сколько-нибудь значительное продвижение по службе не приходилось. У кадровиков — «табель о рангах» для евреев, по которому политработник мог дорасти, как правило, только до майора, командир или технарь — до подполковника. Для того чтобы еврею стать полковником, нужно было по своим способностям и служебным результатам быть, что называется, на голову, а то и на две выше своих коллег-неевреев. О генеральских погонах и мечтать нечего. Фронтовые генералы-евреи в первые послевоенные годы ещё дослуживали, а новых за редчайшим исключением уже не было.

Овсищер подал было рапорт в Академию Генерального штаба, но получил от ворот поворот. Прослужил десять лет в Закавказском военном округе начальником штаба истребительной авиадивизии. И хотя зарекомендовал себя с самой лучшей стороны, — никакого служебного продвижения. Последнее место службы — штаб воздушной армии в Минске.

Давидович, тоже с академическим ромбиком, в карьере не преуспел. Несколько лет командовал мотострелковым полком, потом работал в штабе Белорусского военного округа.

Альшанский многие годы служил командиром роты, начальником штаба батальона и наконец командиром батальона. Ставший офицером ещё до войны, фронтовик, профессионал высокого класса, и он понимал: дело в общем-то не в нём как личности. Его еврейство — вот главный тормоз! Пока его подолгу выдерживали на одной и той же должности, уходило время для служебного роста, регламентированного возрастом. А потом появлялась формальная причина: «уже стар».

К началу 70-х годов все трое были в запасе. Эти годы стали апогеем «борьбы с сионизмом — форпостом мирового империализма». Газеты и журналы тех лет пестрели карикатурами с изображением «израильских агрессоров». Плутоватые лица с характерными носами, в руке топор или автомат, по колено в крови, а жертвы, разумеется, арабы. Косяками выпускались книги и брошюры о «происках» этих «злейших врагов человечества». Сионизм клеймили в лекциях, на конференциях, служебных совещаниях. Создавался образ врага с шестиконечной звездой. Евреев первыми увольняли с работы и последними брали на неё, негласно блюдя «процентную норму». Были ведомства и должности, куда их и близко не подпускали.

Протест Давидовича, Овсищера и Альшанского против всей этой мерзости вызревал давно. Воспитанные на идеях интернационализма, коммунистических постулатах, они с горечью убеждались: всё это для власть имущих не более чем ширма. Страна, которую они защищали в боях с фашизмом, гордились ею в молодые свои годы, была отнюдь не такой, «где так вольно дышит человек». Задавлено любое инакомыслие, а сказки о «светлом коммунистическом будущем» — это для миллионов «простых людей». Что же касается партийной и прочей верхушки, то эти «борцы за светлое будущее» весьма роскошно жили в своём номенклатурном мирке. Антисемитизм им очень даже был нужен. Ничего нового тут не придумано, «Разделяй и властвуй!» — старая как мир установка любых диктатур.

НАПЕРЕКОР ТРАВЛЕ — СОПРОТИВЛЕНИЕ

Когда эта нехитрая политграмота окончательно вытеснила вбиваемые десятилетиями «совковые» догмы, все трое твёрдо решили: жить в стране, где попирается их национальное, а, значит, и человеческое достоинство, они не будут. А коль в стране, где родились и выросли, которую защищали в Великую Отечественную, теперь их считают людьми второго сорта, тогда что ж… И решение принято: выезд на постоянное местожительство в Израиль.

Понимали: власть им будет всячески мешать. Более того, их могут просто не выпустить: дескать, знают военные тайны. Отдавали себе отчёт и в том, что непременно начнётся их травля. Будет пущено в ход слово, превращённое государственной пропагандой в бранное, — сионисты.

Они и не скрывали: да, сионисты. Если отбросить весь пропагандистский вздор, навороченный вокруг этого слова, то остаётся только одно: стремление уехать на свою историческую родину. Что ж здесь преступного? Да, они родились в Беларуси, сроднились с её народом, к которому питают самые добрые чувства. Но человек свободен в своём праве выбора — жить там, где он хочет.

Об этом мятежные офицеры говорили в чиновных кабинетах, куда их «приглашали» для очередной проработки.

Сначала строптивцев на разных уровнях увещевали. Вы, мол, такие заслуженные, уважаемые. Чем вам плохо здесь? Приличная пенсия, квартира в столице республики, военные льготы…

В упомянутой книге Лев Овсищер напишет об одной из таких бесед — на этот раз в облвоенкомате.

« — Если вы, Лев Петрович, откажетесь от вашего намерения, то вопрос о вашем разжаловании и лишении пенсии не будет даже поставлен, — неоднократно повторял мне военком. — Подумайте, пока не поздно, хорошенько подумайте, иначе останетесь без пенсии.

— Убеждения, товарищ генерал, как я их понимаю, поменять непросто, особенно, если уверен, что прав. Их нельзя купить за двести рублей пенсии полковника и продать за триста рублей пенсии генерала. Моё решение остаётся неизменным. Я уже достаточно хорошо подумал».

За уговорами посыпались угрозы, а за ними «санкции». Власть не могла смириться с тем, что заявления о выезде в «гнездо мирового сионизма» подали (страшно подумать!) недавние офицеры, члены КПСС. И не просто подали заявления — открыто говорили об антисемитизме, о своём неотъемлемом праве жить на земле своих предков.

Они ещё не были знакомы друг с другом, а уже в ЦК КПБ, минском горкоме, КГБ, штабе округа на них «положили глаз». ЧП! В Минске орудует сионистская организация!

За ними началась слежка. Их почта систематически просматривалась «органами», в квартирах произвели обыски.

Из письма Е.Давидовича на имя Л.Брежнева (19.12. 1972 г.)

«1 декабря 1972 года в моей квартире сотрудники КГБ произвели обыск. Меня арестовали, и я содержался в тюрьме КГБ 24 часа. В ходе обыска они изъяли копии писем, посланные мною весной 1972 года различным советским организациям и в органы советской печати.

Эти письма были вызваны разнузданной антисемитской вакханалией в печати, которая привела к кровавым преступлениям в Минске: убийству профессора Михельсона, студентов брата и сестры Кантор и 16-летнего школьника Гриши Туника. Антиеврейская атмосфера накалилась ещё больше после взрыва цеха радиозавода. Только срочные меры, принятые комиссией ЦК КПСС, возглавляемой Устиновым, предотвратили массовый еврейский погром в городе.

В своих письмах я призывал советские средства массовой информации отказаться от публикации антиеврейских и антиизраильских материалов местного и иностранного происхождения, а также призывал советскую прессу активно включиться в борьбу против антисемитизма. Ответа на свои письма я не получил.

Кроме копий писем, у меня были изъяты личные записи, связанные с 2,5-летней борьбой против антисемитизма, и другие документы, относящиеся к еврейской истории, а также несколько магнитофонных лент с еврейскими песнями и мелодиями… Мои письма и личные заметки содержат правду и только правду. Является ли высказывание правды антисоветским поступком?

В больном воображении организаторов этой «операции», видимо, создалось впечатление, что я подготавливаю террористические акции больших масштабов: убийство всех спортсменов Советского Союза, поджог всех домов престарелых в Белоруссии, взрыв водородной бомбы на Комаровском рынке, убийство председателя Минского горсовета и назначение на его место Бен-Гуриона. А с пистолетом «ТТ» образца 1941 года и восьмью ржавыми патронами, имевшимися у меня, я намеревался расширить израильские границы от Нила до Ефрата, присоединить Белоруссию к Израилю и в полном объёме осуществить планы сионских мудрецов, содержащихся в «протоколах» — установить еврейское господство над всем миром.

Всё это не столько смешно, сколько печально. Антиеврейская истерия под лозунгами антисемитизма продолжается». (Выдержки из письма — по книге Л.Овсищера «Возвращение»).

В декабре 1972 года на бунтарей завели уголовное дело № 97. В качестве обвиняемых — Ефим Давидович и Цвания Кипнис, театральный художник, тоже фронтовик. Однако на допросы вызывали Овсищера и Альшанского. Как говорили следователи, обвинение им будет предъявлено позже. Состав «преступления» заключался в «деятельности, направленной на подрыв советской власти путём распространения среди своего окружения в течение многих лет клеветнических измышлений, порочащих советский общественный и государственный строй». Стандартное обвинение с явно юдофобским «уклоном», когда душилась любая критика авторитарного правления, а значит, и любое инакомыслие.

Овсищеру, помимо всего прочего, припомнили, что он подписал письмо в защиту осуждённых на кишенёвском антиеврейском процессе. Следователи «шили» всем четверым создание в Минске «подпольной сионистской организации».

«В это напряжённое время, — писал в своей книге Л.Овсищер, — труднее всего приходилось Кипнису и больному Ефиму. Давидович возвращался с допросов измученный и смертельно бледный, но с непоколебимой убеждённостью в своей правоте. Ещё до нашего с ним знакомства он был исключён из партии за протесты, посылаемые в официальные советские инстанции по поводу антисемитизма».

«Дело № 97» через полгода было прекращено. Следователи объяснили это тем, что «обвиняемые имеют заслуги перед государством, но никак не из-за того, что они невиновны».

А истинная причина была в другом. Планировался визит Брежнева в США, и власть опасалась, что новый судебный процесс, на этот раз над евреями, ветеранами войны, вызовет нежелательный резонанс.

Однако травля непокорных продолжалась. Давидовича, Овсищера и Альшанского разжаловали в рядовые, лишив тем самым офицерских пенсий. Чтобы не привлекать к этой карательной акции общественного внимания, удар без какой-либо огласки наносился по каждому в отдельности с 1972-го года по 1975-й.

Первым таким «лишенцем» стал Наум Альшанский. После разжалования в рядовые приехал в Москву, встретился с правозащитником академиком Андреем Сахаровым. Сказал ему о своём решении в знак протеста сдать в приёмную Президиума Верховного Совета СССР свои боевые награды. Сахаров спросил, не жалко ли отдавать заслуженные им ордена и медали?

— Жалко, — ответил Альшанский, — а что делать?

Не сумев сломить непокорных морально, власть использовала немалые свои возможности, чтобы всячески их ошельмовать. В те «застойные» годы советская пропаганда в слово «сионизм» вливала ненависть не только к Израилю, но и к тем, кто осмелился заявить о желании уехать туда на постоянное местожительство. В этот верноподданический хор включились многие. Одни — из-за желания выслужиться, другие вообще не утруждали свою совесть моральными раздумьями: чувство стадности, многолетняя привычка поступать, как велит начальство, давно уже определило их поступки. Газеты время от времени публиковали «заявления» именитых советских евреев под хлёсткими заголовками: «Пресечь злодеяния сионистов!» «Отпор провокаторам!» и т.п. И по сей день горько и стыдно читать эти фальшивые строки, клеймившие Израиль и утверждавшие, что в СССР нет антисемитима.

Какую же нужно было иметь убеждённость, какую силу духа, глубинную отвагу, чтобы в обстановке бесконечных преследований, массового улюлюканья не дрогнуть, не сломаться, устоять!

Понимала ли эта «могучая кучка», в какое неравное противостояние вступила? Уверен: понимала. Казалось бы, ну что они могут несколько бунтарей против гигантской государственной машины с её вездесущим сыском и карательной жестокостью, мощным пропагандистским аппаратом!

Разумеется, в каждом из них был заложен вечный, как мир, инстинкт самосохранения. Лишиться воинских званий, пенсий, быть оклеветанными, да ещё с перспективой попасть в ГУЛАГ — кому же это хочется! Но героизм потому и есть героизм, что его совершает отнюдь не толпа. На это труднейшее свершение способны только глубоко духовные, совестливые, причём, не созерцатели, а люди действия. «Если не я, то кто же?» Такие всегда в дефиците. Но именно они и становятся тем запалом, который взрывает закостеневшую оболочку страха, безверия, моральной пришибленности.

«НА ЯМЕ»

Это ярко проявилось в истории с братской могилой «Яма» — местом, где стоит чёрный обелиск в память свыше пяти тысячам минских евреев, убитым гитлеровцами и полицаями 2 марта 1942 года. Ни в одном справочнике среди изданных в Беларуси за десятки послевоенных лет, она не упоминалась. Сюда не водили экскурсии. Власть, проводя политику государственного антисемитизма, не хотела, чтобы «Яма» вызывала сочувствие к евреям, пережившим в годы Второй мировой войны чудовищную трагедию, названную Холокостом.

К «Яме», конечно же, приходили люди, в основном, евреи. Клали цветы, плакали, верующие читали молитвы. Но таких было немного. Задавленные страхом, опасаясь, чтобы их не обвинили в «сионистских происках», многие так и не решались прийти сюда, хотя бы раз в году. Ещё помнился арест поэта Хаима Мальтинского, написавшего на идише текст для памятника и его каменотёсов.

9 мая 1975 года в день 30-летия Победы Овсищер и его друзья организовали здесь митинг. После возложения венков Давидович, уже тяжело больной, обратился к собравшимся:

— Можно мне сказать то, что думаю?

Его дружно поддержали.

Заместитель председателя Фрунзенского райисполкома Лозовая пыталась остановить Давидовича.

— От имени кого вы собираетесь говорить?

— Я буду говорить от имени тех, кто лежит в этой братской могиле. От имени моих родителей и семидесяти близких родственников, замученных в Минском гетто.

И он сказал свою речь. О фашизме и его корнях. О героях и мучениках еврейского народа, о том, что нельзя терпеть унижение национального достоинства.

Давидовича слушали что называется, затаив дыхание. Он стоял прямой и одухотворённый, в военной форме, при орденах и медалях, бывший командир стрелковой роты, не раз поднимавший её в атаку.

Знал, хорошо знал, что ему припомнят эту речь. «Топтуны» запоминали и фотографировали «наиболее активных». Но страх уже проходил. «Яма» стала уличным центром, где минские евреи, стоя плечом к плечу, снова ощущали себя народом, древнейшим и гордым, способным постоять за себя.

На следующий год к «Яме» пришло уже несколько тысяч. С яркой речью выступил Овсищер. Один из таких отважных Шмая Горелик прочитал стихи на идише.

Но уже не было в живых Ефима Давидовича. За две недели до Дня Победы после четвёртого инфаркта не выдержало его сердце.

Газета «Советская Белоруссия» продолжала глумиться над мёртвым. Этот мужественнейший и благороднейший человек, бессребреник, изображался в одном из очередных пасквилей хапугой, безвольным обывателем, попавшим под влияние «сионистских зазывал».

Что касается «Ямы», то власть повела на неё планомерное наступление. Впритык к ней был возведён многоэтажный дом, нависший серой громадой над братской могилой. Таким образом площадка для митингов значительно сузилась. Но и этого их душителям показалось мало. В каждый очередной день Победы над «Ямой» устанавливали громкоговорители, оглушавшие округу песенной канонадой. Она звучала без передыху часами, пока к «Яме шли люди, не давая никакой возможности провести здесь митинг.

Задумана ещё одна пакость: убрать уникальный памятник, единственный в СССР с шестиконечной звездой, и заменить его другим, с другой надписью. Чтобы не было и намёка на то, что под ним покоятся убитые евреи. Вместо этого должны значиться безликие «советские граждане и военнопленные».

…Ночью к Овсищеру постучался незнакомый молодой человек. Он принёс  проект нового памятника.

Овсищер написал письмо первому секретарю ЦК КПБ П.М.Машерову.

«Понимаете ли Вы, — говорилось там, — что снести этот памятник — значит выразить солидарность не с жертвами фашизма, а с теми бандитами, которые их уничтожали…»

Письмо размножили на машинке. Под ним расписались свыше тысячи человек.

Официального ответа не последовало. Однако вскоре Овсищеру позвонил инструктор ЦК и сообщил: памятник заменять не будут.

Эта маленькая победа вдохновила. Борьба за своё национальное достоинство, за право жить на земле своих предков продолжалась. Опасная, изнурительная, бескомпромиссная.

Семью Альшанского выпустили в Израиль в 1975-м, Овсищера — в 1987-м уже во время горбачёвской перестройки. Через 16 лет после подачи заявления.

Прах Давидовича был захоронен в Израиле.

Так закончилось их противостояние неправедной власти. Изощрённо поглумившись над ними, она отняла у них воинские звания, пенсии, но не смогла отнять то, что совестливый и мужественный офицер носит в себе постоянно: «честь имею!»

Это не просто красивая фраза. Это их поступки и на войне, и после войны, а для Овсищера и Альшанского и когда они приехали в Израиль. При их энергичных усилиях 9 мая, День Победы над гитлеровским нацизмом, стал и в Израиле государственным праздником.

Узнав, что в Минске власть и в советские годы, и постсоветские, упёрто не признавала подвиг юной подпольщицы Маши Брускиной, казнённой оккупантами в октябре 1941-го, налепив на неё ярлык «неизвестная», Овсищер возглавил общественную организацию по созданию памятника ей и всем еврейкам, павшим в борьбе с нацизмом. Из-за тяжёлой болезни довершить это благородное дело не успел. Но памятник был поставлен, в чём ключевую роль сыграла его помощница Лина Торпусман. Овсищеру было присвоено звание почётного полковника ВВС Израиля и почётного гражданина Иерусалима.

Альшанский скончался в 1991-м году, Овсищер — в 2007-м.

И В МИНСКЕ, И В МОСКВЕ «УМЫЛИ РУКИ»

Говорят, время сглаживает острые углы. Какие-то, может, и сглаживает. Но не в этой истории. Здесь всё остаётся на своих местах: отвага на войне и вне войны и государственная подлость.

Государственная… Но ведь нет уже того государства. Другое время, другие люди. Нет в живых и трёх героев, так что пенсия им уже не нужна. А что нужно, к чему взывает память о них? К элементарному: официально признать, что они были невиновны, что власть, надругавшись над ними, сотворила беззаконие.

В приказе Министра обороны № 53 от 18 апреля 1972 г. (об Альшанском) — ссылка на решение Совета Министров СССР и статью 9 Закона о всеобщей воинской обязанности. Обратимся к этой статье: «Лица младшего и старшего офицерского состава могут быть лишены воинских званий по приговору суда в связи с совершением ими преступления, либо по решению Совета Министров СССР».

В данном случае суда не было. Тогда какое же конкретно преступление совершили эти три офицера, чтобы дать основание Совету Министров СССР лишить их воинских званий?

В приказе Министра обороны об этом — ни слова. Преступления как такового, подпадающего под ту или иную статью Уголовного кодекса, не было. Было лишь «ходатайство» из КГБ Белоруссии, согласованное с ЦК КПБ с приложением соответствующего «досье», общий смысл которого можно уместить в ходовое тогда клеймо: «за сионизм». Но ведь и это «обвинение» Уголовный кодекс не предусматривал. Таким образом решение Совета Министров СССР о лишении трёх заслуженных офицеров-фронтовиков воинских званий было незаконным. Потому и провернули карательную акцию «по-тихому».

Исправить эту вопиющую несправедливость, а точнее говоря, беззаконие, можно было и в Беларуси, и в России. Как исправить? Восстановить, теперь уже посмертно, полковников Давидовича, Овсищера и подполковника Альшанского в их воинских званиях. «Дело» с их шельмованием сфабриковали в Минске, а в Москве завершили. То есть покончить с этой несправедливостью, можно было и там, и там.

Письмо о их посмертной реабилитации за подписью тогдашнего председателя Союза белорусских еврейских общественных организаций и общин Леонида Левина было направлено белорусскому правителю Лукашенко ещё в 2010 году. Из секретариата Совета безопасности Республики Беларусь ответили: решение о разжаловании этих офицеров принималось в Москве, туда и обращайтесь.

Обратились. Письмо, подписанное уже следующим председателем еврейского союза Борисом Герстеном, в марте 2015-го ушло в Министерство обороны России. Ответил статс-секретарь министерства Н.Панков. После нудных ссылок на пункты и параграфы Федерального закона «О воинской обязанности и военной службе», не имеющих никакого отношения к данному вопросу, в заключение отгородился от него:

«Присвоение воинских званий посмертно законодательством Российской Федерации не предусмотрено. Учитывая вышеизложенное, поддержать Вашу просьбу не представляется возможным».

Лукавил чиновник. Речь шла не о посмертном присвоении воинских званий, а об их восстановлении как незаконно отнятых. Разница есть? А для это вовсе не нужно вносить какие-то изменения в законодательство. Достаточно отменить решение Совмина СССР в отношении трёх офицеров-фронтовиков как незаконное. И плюс к этому теперь уже от имени России публично извиниться за тот произвол.

В середине 60-х годов прошлого века были реабилитированы сотни тысяч жертв сталинских репрессий. Сотни тысяч! При этом возвращены отнятые звания, в том числе и воинские, а также ордена и медали. А в отношении реабилитации трёх названных офицеров, снова подчёркиваю, заслуженных фронтовиков, российские чиновники «умывают руки». Это что, утрачена совесть?

У тех, кто бездушно отмахивается от решения этого вопроса, вполне возможно. Но это вовсе не означает, что с подлостью уже в наши дни надо смириться. Поруганная честь трёх офицеров, верно служивших Отечеству, а значит, и России в самое тяжёлое для неё время, не терпит молчания. Уверен: эта история будет иметь продолжение.

Новая казнь еврейской партизанки