Новый исторический отчет проливает свет на тихую, методичную жестокость в провинциальном британском приюте для незамужних женщин, где младенцев, отнятых у матерей, либо отправляли в приемные семьи, либо умерщвляли. По сравнению с этой историей неувядающий израильский скандал по поводу "йеменских детей" может показаться чуть ли не невинной шалостью
Джулия КОЛЛИНЗ
Путь до Кендала в кузове отцовского грузовика казался Гвендолин бесконечным. За всю дорогу Томас не произнес ни слова — лишь крепче сжимал пожелтевшими пальцами руль, глядя строго перед собой, словно вез на скотобойню зачумленную овцу.
Дома все закончилось быстро. Когда округлившийся живот уже невозможно было прятать за просторными фартуками, мать просто выставила на стол потрепанный чемодан.
«Ты осквернила этот дом, Гвендолин, — тихо, но отчетливо, так, чтобы слышали младшие сестры за стеной, сказала она. — Соседи смотрят на нас как на прокаженных. Очистись. Скрой свой грех, если в тебе осталась хоть капля стыда перед Господом».
О том, что произошло на сеновале за амбаром с соседским сыном — без ее согласия, в глухой темноте под запах сивухи и перепуганный всхлип самой Гвендолин, — в семье говорить было запрещено. Грех лежал на ней.
Тяжелая дубовая дверь приюта Святой Моники захлопнулась за ней с глухим стуком. Навстречу вышла матрона — высокая женщина в безупречно накрахмаленном окроплении англиканского облачения. Ее лицо, казалось, было высечено из того же серого известняка, что и стены Кендала.
Подписывайтесь на телеграм-канал журнала "ИсраГео"!
— Как зовут тебя, дитя? — голос матроны не был злым, и эта спокойная, деловая холодность напугала Гвендолин еще сильнее.
— Гвендолин… Гвендолин Ричардсон, мэм.
— Здесь у тебя нет фамилии, Гвендолин. Твоя прошлая жизнь осталась за этими воротами. Твоя задача сейчас — трудиться и молить о прощении. Иди за сестрой Агатой.
Ее «очищение» началось на следующее же утро. В шесть часов утра, когда колени ломило от сырости, Гвендолин уже стояла на четвереньках в главном коридоре. В руках была тяжелая щетка и ведро с ледяной водой. Живот упирался в холодный камень, дышать с каждым движением становилось все тяжелее, но проходящая мимо сестра Агата лишь сухо роняла:
«Спину ровнее, Гвендолин. Труд укрощает гордыню. С каждым пятном, что ты смываешь с этого пола, искупается твое падение».
Диалог в кабинете матроны, случившийся за две недели до родов, Гвендолин потом до конца своих дней прокручивала в голове по ночам, помня каждое движение чужого пера по плотной бумаге.
— Ты должна подписать это соглашение об отказе, Гвендолин, — матрона пододвинула к ней лист, исписанный мелким канцелярским почерком. — Так будет лучше для всех. Прежде всего — для твоей души.
— Мэм… — Гвендолин прижала ладони к животу, чувствуя, как внутри слабо, но настойчиво толкается ребенок. — А если… если я заберу его? Я найду работу в Карлайле. Я смогу стирать, я…
Матрона подняла на нее тяжелый, утомленный взгляд и аккуратно положила ручку.
— И кем он вырастет, Гвендолин? Ублюдком? Сын блудницы, у которого нет ни отца, ни чести, ни будущего? Ты хочешь сломать мальчику жизнь ради своего эгоизма? Ты уже совершила один страшный грех. Не добавляй к нему второй — лишение невинной души шанса на достойную, чистую христианскую семью. Подпиши. Семья из Ньюкасла воспитает его в достатке. А ты вернешься домой, и никто никогда не узнает о твоем позоре. Ты начнешь с чистого листа.
— Но я люблю его… — из глаз Гвендолин брызнули слезы, капая прямо на казенный бланк.
— Настоящая любовь — это жертва, — отрезала матрона, пододвигая чернильницу ближе. — Подпиши.
Она подписала. А через две недели, после суток изнурительных, кричащих родов на жесткой кушетке, где ей не дали даже глотка воды, Питер появился на свет. Ей дали взглянуть на него лишь мельком — бледный, с неестественно большой головой.
«Божья кара за грех матери», — шепнула за ее спиной акушерка, та самая, которая за месяц до родов точно определила пол ребенка – каким образом, Бог весть.
Через три месяца Питера не стало. Ей не разрешили прийти на кладбище. Просто вывели за ворота с тем же чемоданом, с которым она приехала.
«Чистого листа», о котором говорила матрона, не получилось. Гвендолин вернулась в мир, но осталась там призраком. Каждый раз, когда она видела на улице Кендала младенцев в колясках, у нее перехватывало дыхание. Ей казалось, что из каждой коляски на нее смотрит Питер.
Она вышла замуж за доброго человека, Эдварда Честера, родила от него мальчика, назвав его именем того, кого потеряла. Но всю оставшуюся жизнь — а ей предстояло прожить еще сорок два года — Гвендолин прожила с ощущением невидимого клейма на груди. Она не могла простить родителей, не могла смотреть на церковные шпили, но страшнее всего было то, что она не могла простить себя. В ее ушах до самой старости стоял тот скрип пера по бумаге в кабинете матроны. Жертва, которую от нее потребовали во имя «приличий», оказалась слишком огромной — она выпила ее душу до капли, оставив лишь оболочку, которая в один печальный день просто отказалась жить дальше.
* * *
Если вы приедете в Кендал, небольшой рыночный городок на южной окраине Озерного края в британской Камбрии, то неизбежно почувствуете то особое умиротворение, которое английская провинция оттачивала веками. Здесь серый известняк старых домов кажется вечным, холмы затянуты безупречной зеленой дымкой, а воздух пахнет дождем и речной мятой. Но у этого ландшафта, как и у многого в послевоенной Британии, есть изнанка, зарытая чуть глубже аккуратного дерна местного кладбища.
На этой неделе полиция Камбрии получила пухлую папку документов. Это результат независимого расследования доктора Майкла Ламберта, историка государства всеобщего благосостояния из Ланкастерского университета. Текст отчета, подкрепленный сухими архивными выписками и личными свидетельствами, описывает то, что на юридическом языке называется «систематической преступной халатностью», а на человеческом — затянувшимся на десятилетия кошмаром, санкционированным церковью и государством. Речь идет о приюте Святой Моники (St Monica’s Maternity Home), работавшем под эгидой Карлайлской епархии Англиканской церкви с 1918 по 1970 год.
Как выяснил доктор Ламберт, за этими стенами велась тихая селекция. К 43 детским смертям, официально обнаруженным исследователями ранее благодаря архивным раскопкам в безымянных братских могилах, добавились новые имена. Теперь документально подтверждена гибель 61 младенца и еще 54 случая мертворождения. Но пугает не только статистика. Пугает методология.
Центральной фигурой отчета стала история мальчика по имени Стивен Холт. Он родился в приюте Святой Моники в 1964 году и прожил всего три месяца. Его мать, Джудит, была испуганным семнадцатилетним подростком, забеременевшим в результате изнасилования. В Британии шестидесятых — эпохе, которую мы привыкли ассоциировать с культурной революцией, «Битлз» и первыми проблесками свободы, — провинциальная мораль оставалась ветхозаветной. Незамужняя беременная девушка была грехом, пятном на репутации семьи, социальным мусором, который следовало спрятать.
Стивен родился тяжелобольным: у него были диагностированы спина бифида (расщепление позвоночника) и гидроцефалия. В 1964 году британская медицина уже умела оперировать и поддерживать жизнь таких детей. Но, как доказывает Ламберт, маленькому Стивену было отказано в современном лечении. Причина оказалась чудовищно прагматичной: младенец был признан «непригодным для усыновления» (unadoptable).
Система подобных приютов в Великобритании функционировала как теневой, но очень отлаженный конвейер. Молодые женщины, отправленные «в глушь» подальше от глаз соседей, тяжело трудились — их заставляли драить каменные полы до последнего дня беременности. Роды часто проходили без какого-либо обезболивания; это считалось формой искупления греха. Сразу после рождения детей изымали, а матерей заставляли подписывать бумаги об отказе. Младенцы с хорошей генетикой и здоровым цветом лица были ликвидным товаром для бездетных семей среднего класса. Но что делать с больными детьми, которых никто не возьмет?
Ответ приюта Святой Моники, зафиксированный в отчете, заключался в том, чтобы просто позволить им умереть. Безнадежных, с точки зрения маркетинга усыновления, младенцев изолировали. Их плохо кормили, лишали элементарного ухода и медицинской помощи. Заведовавшая приютом многолетняя матрона, чей подход к акушерству, по выражению Ламберта, «застрял в тридцатых годах», управляла заведением с суровостью тюремного надзирателя.
Когда ребенок умирал, матери просто говорили:
«Твой младенец мертв, так лучше».
Не было ни прощаний, ни похорон. Матерей отправляли обратно в их разрушенные жизни, строго наказав «забыть этот позор». Год назад мужчина по имени Боб рассказал журналистам, как его мать, Нора, лишь под конец жизни, за рождественским столом, решилась признаться сыну, что ее первый ребенок, девочка по имени Фейт, родилась в Кендале и «исчезла». Ей сказали, что девочка родилась мертвой, но Нора всю жизнь прожила с подозрением, что ребенка просто уморили голодом.
Трагедия этих женщин не заканчивалась за порогом приюта. Она растягивалась на всю жизнь, превращаясь в вялотекущую ментальную гангрену. Джудит, мать маленького Стивена, так и не смогла оправиться от травмы Кендала. В 2006 году, спустя сорок два года после тех трех месяцев в приюте, она покончила с собой — неподалеку от кладбища, где в безымянной могиле лежал ее сын. Все эти годы ее муж, Стивен Хиндли, пытался докопаться до правды. Ему понадобилось больше двадцати лет, чтобы его вопросы, наконец, обрели вес официального расследования.
* * *
Особая тема: как доказать, что некоторых младенцев, у которых по состоянию здоровья не было шансов найти приемную семью, попросту умерщвляли.
Племянница одной из монахинь, Джессика Руби, подростком бывавшая у тетки в приюте, согласилась дать показания, от которых кровь в жилах стынет. В том числе о том, что сестра Кэролайн душила "некондиционных" малышей подушкой, а бывало, что закапывала некоторых младенцев живьем.
— Я слышала, как монахини обсуждали это, — рассказывает Джессика. – А еще пару раз по ночам со стороны кладбища доносился плач младенцев, который прерывался столь же неожиданно, как начинался.
Примут ли члены комиссии свидетельства миссис Руби на веру? Согласятся ли они попросить прокуратуру об эксгумации останков? Пока на этот вопрос ответа нет.
* * *
Сегодня Карлайлская епархия выпускает официальные заявления, полные скорбного синтаксиса:
«Каждый ребенок и мать в доме Святой Моники заслуживали максимальной заботы. Одна предотвратимая смерть — это слишком много. Жестокая или некомпетентная практика должна была быть предотвращена. Любое поведение, противоречащее этому, предосудительно».
Церковь обещает полную прозрачность и сотрудничество с полицией. В Кендале даже открыли небольшой мемориальный сад в память о жертвах принудительного усыновления.
Но глядя на этот сад и слушая извинения епископата, трудно избавиться от ощущения, что мы имеем дело не с локальной ошибкой прошлого, а с фундаментальным свойством институтов. Приют Святой Моники не был подпольной живодерней. Он был респектабельным, одобряемым обществом учреждением, выполнявшим важную социальную функцию: он защищал комфорт и моральное спокойствие благопристойных граждан от неудобной реальности. И цена этого спокойствия — десятки маленьких холмиков под безупречным вековым английским дерном.
* * *
По сравнению с этой трагедией израильский скандал по поводу "йеменских детей" кому-то кажется чуть ли не невинной шалостью.
История исчезновения более тысячи детей евреев-репатриантов, в основном — из Йемена, в Израиле в период с 1948 по 1954 годы по сей день периодически всплывает в СМИ.
Дело развивалось так. Семьи еврейских репатриантов из Йемена, которых расселили во временных лагерях, в основном были многодетными, и тысячи приехавших в Израиль их детей были очень слабы и страдали от многочисленных заболеваний. В то время в Израиле свирепствовала эпидемия полиомиелита, поэтому при малейшем подозрении на этот диагноз детей изолировали, зачастую без каких-либо сопроводительных документов. Большинство родителей детей, которым сообщали, что их дети умерли, не присутствовали на похоронах и не получали свидетельства о смерти.
Многие дети действительно умирали в больницах, однако практически никто не занимался поисками семей выживших «безымянных» детей, и их отдавали на усыновление. Родителей, которым говорили, что их дети умерли, тревожили подозрения, что на самом деле их ребенка тайно передали бездетной семье. Число таких якобы похищенных детей, по разным данным, составляет от нескольких сотен до нескольких тысяч из более 50 тысяч йеменских евреев, репатриировавшихся в 1948—1950 гг. и позднее. В 2017 году к правительству Израиля был подан иск о взыскании денег за пропажу 1050 детей.
Согласно правительственной версии, базирующейся на результатах трёх комиссий по расследованию, проверивших 1030 заявлений о случаях исчезновения, большинство детей действительно умерли, но были похоронены без ведома и участия родителей, и без проведения погребальных обрядов иудаизма. Согласно директору Государственного архива Израиля Яакову Лозовику, «нет никаких документов, которые бы указывали или даже намекали на правительственную политику похищения детей для усыновления».
В 2018 году был принят закон, разрешающий эксгумацию детей выходцев из Йемена для проведения генетической экспертизы. В 2022 году была вскрыта могила годовалого Йосефа Меламеда. Генетическая экспертиза подтвердила, что останки принадлежат именно ему.
В любом случае, британская и израильская истории, при кажущейся схожести, несопоставимы ни по жестокости, ни по циничности.
