— Троцкий что ли? Слышь, Серега! — крикнул он еще кому-то, скрывавшемуся за горожами. — Тут у нас Троцкий объявился. Мне как раз на прошлой неделе батя о нем рассказывал. Еврей такой был в революцию. Вредил большевикам, сука, чтобы они войну белым проиграли. Этот, наверное, такой же
Дмитрий СТРОВСКИЙ
В пору моего детства все дворы были заполнены детскими голосами. Там шла своя жизнь: одни играли в классики, расчерченные на асфальте, другие в казаки-разбойники, а третьи просто орали под гитару какие-то песни или курили, укрывшись за гаражами.
Не могу сказать, что я часто принимал участие в дворовой жизни. Учеба отнимала у меня много времени. Но все-таки меня тянуло во двор. Скажут еще, что не хочу ни с кем дружить. И поэтому раз в несколько дней я обязательно выходил из подьезда и шел за гаражи.
В первый раз по пути туда меня "перехватил" какой-то долговязый подросток, который стоял у одного из гаражей и смолил сигаретку.
— Ты новенький что ли? — он провел по мне своим цепким взглядом.
— Ну да. Мы только что переехали.
Это было чистой правдой. Мои родители поменяли квартиру, так я и оказался в этом старом многоквартирном доме.
— А как твоя фамилия? — спросил долговязый.
Я назвал и фамилию.
— Троцкий что ли? Слышь, Серега! — крикнул он еще кому-то, скрывавшемуся за горожами. — Тут у нас Троцкий объявился. Мне как раз на прошлой неделе батя о нем рассказывал. Еврей такой был в революцию. Вредил большевикам, сука, чтобы они войну белым проиграли. Этот, наверное, такой же.
Меня удивило даже не то, что долговязый обозвал Троцкого сукой — о "нехорошести" этого человека действительно говорилось в школьном учебнике истории, а то, что он с ходу назвал его национальность. Про национальность в учебнике ничего не писали.
Я знал к тому времени, что Троцкий был евреем — мне об этом рассказывал папа, когда мы вместе листали книгу, изданную к десятилетию советской власти. Книга была заполнена большим количеством фотографий деятелей революции. Но Троцкого там уже не было, как будто его и не существовало вовсе. В 1927-м Политбюро ЦК приняло решение выслать Троцкого в Алма-Ату за организацию "левой оппозиции", поэтому его портреты и информация о нем тщательно вымарывались из всех книг.
— А ты откуда знаешь, что Троцкий из евреев? — спросил я долговязового, делая вид, что мне об этом ничего не известно.
— Тю! — он аж присвистнул. — Ты чо, у него ж на роже написано. Жидовская такая морда.
Я снова удивился про себя. Одно из двух: либо у долговязового была дома книжка с портретом Троцкого, изданная в первые годы советской власти, когда нарком еще был в фаворе, либо он привирает. Если нет книжки — где долговязый мог видеть фотографию Льва Троцкого?
Но вслух об этом не сказал. Зато почему-то спросил: "А кто-такие жиды?"
Долговязый вновь присвистнул.
— Которые Россию продали. Ты чо, не знаешь? Такие же, как ты, и продали.
В это время из-за гаража вышел Серега. Ростом он был ниже долговязого. Между пальцев его правой руки тоже была зажата дымящая сигаретка.
— Ну ты даешь, Витька! — сказал маленький, посмотрев на кореша, а потом на меня. — Как этот может продать Россию? Ему по роже дать, он и рассыпется. Чтобы Россию продать, надо знаешь каким хитрым быть! Не то, что этот.
— Все равно продаст! — утвердительно сказал Витька. — Я бате верю. Если он сказал, что Троцкий продал Россию — значит, продал. И все, у кого фамилия такая же, тоже продают.
— Так у меня другая фамилия!
— Да все едино! Что одно, что другое. Все евреи одинаковы. В морду что ли ему дать? — и он бросил выразительный взгляд на Серегу.
— Не-е — остановил кореша Серега. — В морду ему дать еще успеем. Надо посмотреть, может, он нормальный.
Маленький выбросил сигаретку к себе под ноги и провел по ней каблуком.
— Ладно, пошли давай! — бросил он Витьке. — Мы ж еще хотели к Таньке зайти.
И они ушли, оставив меня за гаражами одного.
Когда потом много раз мне доводилось выходить во двор, я часто встречал Серегу с Витькой. Они были неразлучны. Мы даже общались. В морду ни тот и ни другой мне дать уже не хотели, а может, просто ждали удобного момента.
А я думал про себя: что будет, когда кто-нибудь из них все-таки решит ударить. Драться я не умел, но всегда знал, что буду защищаться. Как могу.
Но этого не случилось. Наверное потому, что евреи все-таки не до конца продали Россию. Иначе Витька с Серегой об этом бы узнали, и я бы стал крайним. И ходил с синяками.
Когда потом, уже став взрослым, я задумывался об истоках антисемитизма в России, то всегда вспоминал Витьку и Серегу. Последние толком ничего не знали об евреях. Но были свято убеждены, что тем доверять нельзя. Они так и говорили, когда мы жгли бумагу за гаражами. Но при этом относились ко мне хорошо, не считая, что я могу сделать западло. Ни Витька, ни Серега в принципе не замечали раздвоенности своего восприятия.
И это оставалось для меня самым удивительным при общении с ними.
Такие бытовые антисемиты, как Витьки и Сереги в России живы и по сей день. Они во всех отношениях далеки от евреев, но при этом твердо убеждены, что ничего хорошего от них ждать нельзя.
Но это уже совсем иная история.
