История "трофейного" пса Жорика
Патриша ВИТ
В эти дни подводятся итоги конкурса коротких рассказов, объявленного в Израиле нашим постоянным автором, известным писателем Юрием Моор-Мурадовым. На конкурс прислали около двухсот рассказов, несколько из них получили премии, более пятидесяти рассказов попали в шорт-лист и вошли в сборник, выпущенный в Тель-Авиве по итогам конкурса. Мы предлагаем вашему вниманию один из этих рассказов.
Кто это был? Кто-то из классиков, что с великолепным высокомерием заявлял, что ко всему, мол, подлец-человек привыкает… Про подлеца непонятно и спорно, а привыкание — это действительно так.
Привыкли. И к дикой, непонятно куда идущей войне, и к слову “заложники”, которое из американских боевиков перекочевало в повседневность, стало едва ли не самым популярным, тяжёлым булыжником ворочалось на языке, натирая мозоли…
Привыкли.
К военным сводкам, к спорам внутри страны.
Счёт дней безучастно прибавлялся, цифра давно уже была трёхзначной. И когда по утрам Катя привычно кидалась к экрану, то поначалу ещё надеялась найти там что-то, внезапное и долгожданное, кричащее из каждой строки о том, что получилось, удалось, мы сделали это, и уже неоспоримо, несомненно, и это начало конца чудовищ, и уже виден тот самый свет в конце тоннеля… Но тоннели множились, к свету не выводили, в мелких строчках новостей по-прежнему варилась всё так же тёмная бурда с непонятным вкусом горечи и кислоты.
Привыкли и жили. Или имитировали всё то, что ещё недавно и было жизнью: работа, дом, дети.
Диму ненадолго отпускали с войны (он сам называл это — из милуим (со сборов), наверное, пытался щадить домашних, мол, не война, а так — армейская тусовка в малоприятном местечке, ненадолго, через пару недель отпустят). Отпускали и снова вызывали, и услышав вечерние переговоры на иврите, Катя понимала, что нужно опять существовать с закушенной губой, сканировать сообщения о передвижениях армии: зашли, вышли, есть потери, трое раненых, один тяжело…
Привыкла проборматывать перед сном “Шма, Исраэль”, только первые несколько слов, хуже-то не будет…
Удивлялась, как быстро привыкла и перестала паниковать при обстрелах. Сирена ещё только разгонялась, ещё только набирал децибелы её высверливающий всё тело вой, а она уже хватала лежащий наготове плед и шарила взглядом по полу в поисках Феликса. Старый кот при звуках тревоги цепенел, впадал в ступор, распластывался на полу. Яэль и Нати категорически отказывались идти без него в защищённую комнату, вот и приходилось сгребать паникёра пледом и волочь увесистую тушу в безопасный кубик комнаты-убежища. Транспортировка считалась удачной, если Феликс не успевал описаться.
Дети быстро закрывали бронированную дверь, и все ждали ударов. Спорили — рядом или не очень, засекали необходимые десять минут после финального “бума”. Для своих девяти лет близнецы были очень организованны и разумны. Повезло.
С утра особенно громко и угрожающе гудели в высоте самолёты. Этот звук уже тоже стал привычным. Нати говорил “взрослым” голосом:
— Это наши самолёты. У НИХ нет авиации. Это наши летят, на войну.
Яэль подхватывала:
— Сейчас всех там разбомбят! И всех заложников найдут! — и переводила глаза искательно с одного на другого, ожидая подтверждения.
Она особенно болезненно переживала тему пленных, прикрепила на стену над своим столом фото маленького “рыжика”, самого младшего заложника по имени Кфир, Львёнок, а в день его рождения купила на свои карманные маленький шоколадный кекс, воткнула голубую свечку в форме единицы, поставила перед фото. Один год исполнился львёнку Кфиру. Долго сидела у стола, молчала, потом пришла к матери:
— Он живой, правда же? И его спасут!
…Позвонил Димка:
— Борщ варишь? На два дня отпустили.
Борщ, никогда не бывший фаворитом в их семейном меню, теперь стал традиционной едой, которой нужно встречать солдата с войны. Оба — и она, и Димка — посмеивались, но кастрюля благоухающего чесноком и травами варева исправно ждала на плите. Близнецы, вернувшись из школы, дружно втягивали носами знакомый запах и радостно орали:
— Папа! Папа едет!
После полудня зашуршали шины под окнами. Выскочила в палисадник.
Муж выбирался из пыльной машины неловко, спиной, тянул что-то тяжёлое. Опустил ношу на землю и махнул рукой отъезжающему джипу.
Потом стоял, улыбаясь виновато, а у его ног лежала собака. Признать в грязном костлявом чудовище обычного пса удалось не сразу.
— Вот. Подарочек… — муж обошёл неподвижную груду шерсти, раскинул руки, в которые Катя вошла, как в родное тёплое убежище. Спросила, ещё не успев высвободиться из объятия, из-под мышки:
— Господи, что это? Откуда?
— Оттуда. Собака. Утром нашли в развалинах.
— Зачем ты её приволок? — рассматривала “подарочек”, отмечая страшную худобу, клочковатую, местами обгоревшую шерсть.
Собака не двигалась с места. На людей не смотрела.
— У неё лапа перебита. Мы, наверное, ночью и зацепили, когда по домам на той стороне улицы херачили — оттуда палили в нашу сторону. А утром скулёж из развалин услышали, и вот, выползла. Лапа висит… Гражданское, блин, население…
— А почему ты? Почему к нам? Я же только по котам… Что с ней делать теперь?
— У ребят реально некуда. А у нас всё-таки двор. Ну, не сердись. Подлечим и пристроим куда-нибудь.
Дети с визгом скатились во двор, кинулись к отцу, повисли на руках. Первой заметила гостя Яэль.
— Ой… это чья собачка? — подойти не решилась, рассматривала чудище из-за отцовской спины. — Это ты нам привёз? Она с нами будет жить? А Фелю не будет кусать?
— Пап, она откуда? Из Газы?.. — Нати не сводил глаз с безучастно лежащего на земле пса. — Это же наша собака? Военная, ну, израильская, да? Раненая…
Драматическая история пса-героя уже, очевидно, сложилась у него в голове. Интернет было заполнен такими рассказами и фотографиями четвероногих бойцов, спасавших жизни и ежедневно выполнявших свою тяжёлую армейскую работу.
Жаль было его разочаровывать.
— Нет, Нати, это не израильская собака. Из арабского дома. Люди ушли, собаку оставили. Видишь, какая худая, давно не кормленная. И лапу ей повредили при обстреле.
— Бросили свою собаку? — глаза у Яэль уже наливались влагой.
— Может, сама убежала, испугалась, там же война, шумно очень…
Катя отметила, что муж старается говорить мягким, уютным голосом, тем самым, которым читал близнецам на ночь любимый “сипур”, рассказ. Ничего из ряда вон, просто ещё одна история, про собаку и войну, в книжках же часто бывают войны…
У Нати покраснело и застыло лицо:
— Зачем нам их палестинская собака?! Она тоже… террорист! Она, наверное, наших заложников охраняла! Зачем ты вообще её привёз?! Пусть бы там…
Не решился сказать “умерла”. Резко повернулся и ушёл в дом.
Пёс пролежал в палисаднике, почти не двигаясь, несколько часов. Лишь временами перекладывал морду справа налево и обратно. По-прежнему ни на кого не смотрел, но попил из большой жестяной миски и съел банку собачьих консервов, за которыми сбегала Яэль. Голодного нужно накормить — этих женских правил никто не отменял.
Нати ходил мимо гостя, демонстративно не поворачивая головы, но глаза скашивал, не мог удержаться. Пёс оставался безучастным — то ли плохо ему было, то ли в посттравме. У животных ведь может быть стресс, депрессия?
Поевший и успевший вздремнуть Дима вышел во двор. Присел на корточки у лежавшего на сухой траве пса:
— Давай-ка, поднимайся, к доктору съездим, пусть лапу твою посмотрит, заодно и поговорите на родном языке…
Катя смотрела из окна кухни:
— Думаешь, они ещё открыты? Восьмой час…
— Валид раньше девяти из клиники не уходит, пусть проверит зверюгу, пообщается с ним. Может, на арабский отзовётся…
В клинике — маленьком потрепанном домике — ожидаемо горели все окна. Валид стоял на пороге, провожая пожилую пару с кошачьей переноской в руках, давал последние указания:
— Капли я заказал, завтра пришлют. К вечеру подъезжайте… Или я потом сам завезу.
Пса пришлось вытаскивать из машины на руках, идти он даже не пытался. Безвольной грудой распластался на каменном полу клиники.
Ветеринар присел над ним, осторожно протянул руку:
— Он как? Не злой?
Это был дежурный вопрос перед осмотром каждого четвероногого пациента, и Дима, знающий это по визитам с Феликсом, сейчас замялся.
— Не знаю… Вчера подобрали. Под Хан-Юнисом. Тихий очень. И лапа у него…
Валид хмыкнул:
— Трофей, значит… Ну давай, посмотрим тебя…
Пёс позволил осмотреть подпаленый бок, тихонько взвизгнул, когда врач чуть потянул за поджатую раненую лапу:
— Ну, не бойся, не бойся, надо же понять, что там с твоей ногой… Да ты, похоже, совсем молодой ещё парень, — Валид перешёл на арабский.
Услышав гортанные звуки, пёс вдруг приподнял голову.
Врач выпрямился:
— С лапой плохо. Нагноение, перелом, без рентгена понятно. Надо бы ампутировать, чтобы не рисковать… Жаль, молодой совсем, — и добавил, перейдя на арабский: — Джару… (щенок).
Тихое скуление донеслось с полу. Пациент пристально смотрел на ветеринара.
— Джару?
Опять тихий жалобный звук.
— Ясно. Джару тебя зовут… Ну, что делать будем?
— А если не резать? Антибиотики там, повязку наложить? — Дима сам удивился сказанному. Но пёс, переставший быть безымянным, словно требовал более активного участия в своей судьбе. — Дадим шанс?
Фу ты, как по-киношному получилось…
Шанс решили дать. Доктор Валид провозился с пациентом ещё минут сорок, взял с Димы обещание аккуратно давать псу лекарства и через день привозить на перевязки:
— Подожди, ты ж, наверное, через пару дней обратно? Жена сможет его привозить?.. Давай помогу посадить в машину… Ну тихо, тихо, Джару, не трогай повязку.
Катя смотрела на опять притихшую собаку с непонятным самой себе чувством. Вид у пса был ещё более жалкий: обожжённый бок побрит и густо покрыт мазью, сломанная лапа, тоже выбритая, замотана плотной повязкой с фиксирующей шиной. Пластиковый воротник на тощей шее добавлял к облику трагического комизма.
— Его зовут Джару, — сообщил Дима, словно это было самым главным и объясняло, даже оправдывало появление в доме грязного и мрачного чудища.
Пёс, услышав знакомые звуки, опять поднял глаза на людей.
— Дурацкое арабское имя! — непримиримо выпалил Нати. — Надо его по-другому назвать, раз он тут жить будет…
— Я буду звать его Жорик, — объявила Яэль. — Жорик — хорошее имя.
Ничего более неподходящего, чем весёлое и ласковое Жорик, невозможно было придумать для этого угрюмого бедолаги, но все согласились, что пёс — типичный Жорик. Нати, правда, пробормотал “Жорик — обжорик”, но был за это тут же отправлен в магазин за собачьими консервами…
Она и не заметила, как легко и быстро Джару-Жорик вписался в быт дома. Большей частью лежал на старом детском матрасе в тени огромной оливы, вставал, чтобы доковылять до мисок с водой и едой, спокойно поглядывал вокруг.
Яэль уже бесстрашно гладила его по тощей спине, он отвечал несколькими аккуратными взмахами хвоста. Нати к новому жильцу не подходил, смотрел недоверчиво и саркастически. Впрочем, огромный мешок сухого собачьего корма привез из магазина на своём велосипеде без пререканий.
Старый кот Феликс поначалу долго рассматривал пришельца через кухонное окно, затем неторопливо вынес своё тучное тело во двор, сделал несколько кругов возле матрасика, принюхался. И неожиданно завалился на землю в непосредственной близости от бритого собачьего бока. Пёс внимательно посмотрел на гостя, вздохнул, уложил голову на лапы.
— Они подружились, смотри, мама! — Яэль ликовала. — Потому что Жорик не злой, он только очень несчастный!
Лапа, вопреки скепсису доктора Валида, заживала, пёс уже пытался на неё опираться. Лучше выглядел и обожжённый бок. Валид, увидев, как Катя вытаскивает тяжёлую собачью тушу из машины, стал сам приезжать к ним после приёма в клинике — проверить лапу, потрепать пациента по холке, поговорить с ним на понятном обоим языке.
— Ну что, иврит уже выучил… как тебя теперь… — Джорик?
…В продуктовой лавке — небольшая очередь у кассы, Дорит, классная близнецов, оказалась сразу за ней.
— О, Катья, привет! Ты как? Димитрий опять ТАМ? А у нас “крутящаяся дверь”: Йони вчера вернулся, Лиам сегодня уехал. Один на севере, другой на юге.
Грустно улыбнулись друг другу. Помолчали.
— Слушай, если я уже тебя встретила, скажи, что там за собака у вас необыкновенная? Натан всему классу рассказал, что вы взяли на лечение собаку из Океца (кинологический батальон), говорит, она пять человек спасла… А Димитрий же не в Окец, почему ж ему отдали? Или с хозяином что-то случилось?
Ясно. Сын так и не смирился с не героическим прошлым бедолаги Жорика, состряпал хорошую легенду…
— Понимаешь, Дорит… Только пусть это будет между нами, не говори в классе…
Дорит выслушала, понимающе покачала головой:
— А я никак не пойму, почему Яэль ничего не рассказывает, только улыбается…
Дочь, значит, решила проявить великодушие.
— Сама не знаю, зачем Дима его к нам притащил… Но он хороший, спокойный, вроде, даже с котом подружился. Выздоравливает потихоньку.
— Ну, рефуа шлема! Здоровья! — Дорит автоматически произнесла привычное и засмеялась. — Собака же не виновата…
…Сирена завыла, заполошно и надсадно, в начале восьмого утра. Недели две было тихо, и вот опять. Катя и близнецы еще были дома, собирались на выход.
— Дети! — Катя схватила плед, поискала глазами старичка Феликса.
Ага, вот он, как раз завтракать пришёл. Извини, дружок, с трапезой придётся подождать.
Яэль замерла посередине кухни:
— Мам! А Жорик? Я его приведу сейчас!
Господи, как она его приведёт, когда он не ходит почти?! Вот не было печали. Катя вбросила увесистый свёрток с котом в мамад, кинулась во двор:
— Быстро все в мамад! Он не пойдёт, Яэль, ты же видишь, он не может!
Всё было гораздо хуже. Пёс, припав к земле, тихо выл, невидящие, посветлевшие от ужаса глаза смотрели мимо людей, шерсть топорщилась. Яэль, уже плача, пыталась тащить его, обхватив за грудь, но с таким же успехом она могла бы пытаться сдвинуть каменную статую. Из дома выскочил Нати:
— Вы что?! Идём скорей в мамад!
Жутко, захлебываясь, выла сирена, тихо и отчаянно выл пёс с забинтованной лапой, горестно подвывала возле него девятилетняя девочка.
“Благослови зверей и детей” — кажется, был такой фильм… Господи, причём тут кино?! Осталось секунд двадцать.
Нати метнулся к ним:
— Жорик, ты – дебила кусок, сейчас рванёт же! Вставай!
И решительно обхватил собаку за тощую задницу.
— Мам, возьми его спереди, Яэль, иди дверь нам открой… Ну, потащили!
Непонятно, как им это удалось. Тощий, всё ещё не откормившийся пёс весил, тем не менее солидно, а безвольно обвисший от ужаса в их руках, казался ещё тяжелее.
Первый “бум” раздался в ту секунду, когда они захлопнули за собой мощную стальную дверь убежища. Жорик, спущенный на пол, заковылял, подтягивая больную лапу, к дальнему углу за кушеткой, обессилено рухнул там, вжал голову в лапы. С некоторым даже превосходством таращился на него из своего пледа кот Феликс.
Близнецы посмотрели на мать. Что-то нужно было сказать — мудрое, успокаивающее.
— А где ты, дорогой сын, набрался таких выражений? Что ещё за “дебила кусок”?!
Первой захохотала Яэль, потом заржал Нати. И ей тоже пришлось улыбнуться.
За стеной мамада грохнуло ещё раз. Потом стихло.
— Время засекли? Десять минут.
— Обратно я… этого… не потащу. Пусть теперь здесь живёт, — сообщил Нати.
И она кивнула согласно.
Пусть.
