Как чернявый семитский юноша, обросший многодневной щетиной в детской пушистой шапочке, перепоясанный патронташами, с шашкой и маузером в руках, едва не стал врагом советской власти
В лохматые советские годы наш СТЭМ использовали так же беспощадно, как студентов на картошке.
Стоило в ректорате вспомнить про культуру — нас тут же, с ходу, переименовывали: вместо "Студенческого театра эстрадных миниатюр" — гордая и грозная "Агитбригада".
Звучало это так, будто мы должны были не шутить, а маршировать строем и хором уговаривать население срочно полюбить светлое будущее.
Желательно — до обеда.
Мы, конечно, пытались вставить что-то весёлое… но веселиться при слове "пятилетка" — всё равно что юморить на похоронах.
Подписывайтесь на телеграм-канал журнала "ИсраГео"!
Никакого студенческого юмора и стеба, только суровый совковый официоз.
Меня вдобавок решили назначить главным автором агиток.
Видимо, по выражению лица подумали, что я тайно мечтаю воспевать комсомольские стройки и бригадиров соцтруда.
Но сколько я ни старался, как ни мучил себя — из-под пера вылезала не бодрая ода партии, а оголтелая антисоветчина, такая, что цензоры, наверное, падали в обморок, даже не дочитав до конца.
После нескольких таких "шедевров" наверху поняли: проще держать меня на сцене как живой реквизит, чем рисковать получить сценарий с заголовком "Да здравствует светлое будущее! Но не для всех".
Так я и остался обычным исполнителем — ходил по сцене с серьёзной физиономией и делал вид, что агитирую, а не саботирую.
Чтобы вы оценили масштаб гениальности этих агитпостановок, расскажу одну сценку.
Сюжет был такой: НАТО, эти коварные буржуи, жаждут войны с СССР.
На сцене — живой транспарант с надписью "Хотят ли русские войны?".
Я играл роль мечты — приставку "ли". Видимо, у меня было идеальное лицо для сомнений.
По задумке авторов капиталисты решают убрать всякие сомнения — и натовские амбалы вырывают "ли", а заодно кулаками выпрямляют знак вопроса, превращая его в бодрое восклицание.
Получается чистая победа империализма прямо в прямом эфире.
Мы пытались оживить этот бред хоть какой-то комедией.
Я гонял от амбалов, как Чаплин от полицейских, то проскальзывая между ног и бодая их по дороге, то сигая через головы, показывая такие чудеса акробатики, что зрители забывали, кто тут капиталисты, а кто — советские студенты.
В конце концов, от сценки веяло не угрозой НАТО, а дешевым цирком, где главная интрига — догонят ли враги, наконец, приставку "ли".
Это, признаюсь, были единственные веселые минуты на фоне бесконечно длинных и ужасно нудных концертов.
На этих "эпических" шоу блистали многоголовый хор (который, кажется, вообще пел сам себе), пафосные чтецы, и убогие ансамбли песни и пляски, которые умудрялись делать танец ещё более утомительным, чем лекции по марксизму.
Естественно, такие мега-мероприятия, приуроченные к красным дням календаря, требовали длительной, согласованной подготовки и большего количества изнуряющих репетиций.
Нас безбожно снимали с занятий и с утра до вечера мурыжили на бесконечных прогонах.
На этих репетициях я откровенно умирал от скуки.
И, видимо, именно от неё однажды… сорвал репетицию.
Не специально.
Чисто случайно.
Спорадически, так сказать.
На сцене мордовали чтецов.
Один из них, студент Черкасов, читал какую-то мутную поэму с навязчивым рефреном: "Голубь мира! Голубь мира белый!".
Произносил он эту строчку с фанатичным внутренним надрывом, практически выкрикивая, как призыв к борьбе с угнетателями всего прогрессивного человечества.
А я тем временем, развалившись в зрительном зале, начал мысленно ваять Голубца Мира.
Не абстрактного.
Конкретного.
Зримого.
Желательно — с реквизитом.
Первым делом была изъята зимняя шапочка Ирочки — нашей соратницы по СТЭМу.
Это был шедевр советского ширпотреба: пушистая, круглая, белоснежная шапочка с длинными завязочками, увенчанными такими же круглыми бумбонами. А сверху — основной, гигантский бумбон, венчающий купол шапочки, словно снежная вершина Олимпа.
Во-вторых, для настоящей птицы мира требовался военный антураж, который я спер у Народного театра с их сценкой из жизни революционных матросов.
Шашка и маузер — ну, чтобы Голубец Мира выглядел не только пушистым, но и устрашающе серьёзным.
И две пулеметные ленты крест-накрест через грудь – для мощного завершения образа.
Персонаж получился блестящий!
Чернявый семитский юноша, обросший многодневной щетиной в детской пушистой шапочке, перепоясанный патронташами, с шашкой и маузером в руках.
Именно в таком виде я представил себя публике репетирующих, медленно выпархивая в основной проход на словах чтеца "Голубь мира! Голубь мира белый!".
При этом я совершал телодвижения Атаманши из всенародно любимого мульта под песню "Говорят мы бяки, буки…"
Первым меня заметил Черкасов.
Он захлебнулся текстом и начал тихонько побулькивать и постанывать в микрофон.
К нему присоединились все находящиеся на сцене, лицом к залу.
Массовая истерия нарастала.
Главный режиссер и его помощники принялись недоуменно переглядываться.
Все свободные от репетиции и отдыхающие в зале – тоже.
Потом, обнаружив моего Голубца, они присоединились к общей нарастающей ржаке.
Даже взбешенный режиссер сломался.
Все они смеялись до слез, до икоты, некоторые рухнули на пол….
Я же стоял, величественный, пушистый, вооружённый и обвешанный боевым реквизитом, и думал: да, этот образ — мощнейший!
Голубь Мира вступил в историю.
Потом, конечно, меня с шумом и гамом выперли с репетиции.
Режиссёр окончательно пришёл в себя и даже устроил маленький апокалипсис по поводу моей клоунады.
В пылу праведного гнева он заявил, что "не пошёл бы со мной в разведку".
Правильно сказал!
Я бы, честно говоря, сам не пошёл с ним — разве что для того, чтобы пристрелить мудака в затылок… из гуманизма, чтобы не мучился.
Пока же, как настоящий принц Датский в изгнании, я торжественно обосновался на лестничном пролёте служебного входа.
С чашкой кофе в одной руке, сигаретой в зубах и лицом человека, которого только что лишили трона, но он держится гордо.
Через динамики я прекрасно слышал, как на сцене пытались прогнать номер Черкасова по новой.
Но стоило ему дойти до злополучного голубя, как с ним — да и со всем залом — снова случалась истерика.
Видимо, мой выдающийся образ вставал перед их глазами, и уходить не собирался.
Таких заходов было ещё несколько — и каждый раз всё заканчивалось одинаково: в зале и на сцене раздавался гомерический хохот, а бедный Черкасов захлёбывался своим "Голубем мира" уже на втором куплете.
Взбешённый режиссёр в итоге сдался, отменил репетицию и, скрипя зубами, отпустил всех по домам раньше обычного.
Народ радовался, как будто освободили не от репетиции, а от каторги.
Но на следующий день мне пришлось выдержать глухую оборону в ректорате.
На моё геройство настучали сразу несколько источников — видимо, боялись, что Голубец Мира в пушистой шапочке устроит переворот.
Сначала мне пытались пришить политический саботаж, но благодаря какому-то внутреннему куражу и врождённой словесной акробатике я сумел отбрыкаться.
В итоге дознаватели ограничились строгим выговором, а злополучную поэму… вообще убрали из программы концерта.
Мой эффект оказался пролонгированного действия — как хороший коньяк, только веселее.
Да, времена были непростые и нравы диковатые: за то, что рассмешил людей, могли всерьёз записать во враги народа.
Но зато СТЭМ жил весело, особенно когда пришли новые времена и окаянную Агитбригаду упразднили окончательно.
