Как будущий израильский доктор поколебал советские устои
Что бы там сейчас ни бубнили критики советского прошлого — мол, Совок, серость, тоска — а я вот честно могу заявить: ничто особо не мешало моей юной душе стремиться к прекрасному.
Ну, разве что, иногда мешала математика… но это уже частности.
Лично я как-то умудрялся совмещать несовместимое — спорт, искусство и учёбу.
Правда, учёба постепенно отодвигалась в конец очереди и стояла там… скромная и печальная, дожидаясь своей очереди.
А вот на мою главную страсть времени всегда хватало — Театр Юного Зрителя, более известный в народе как ТЮЗ при родном Дворце Культуры, стал для меня чем-то вроде религии.
Или хотя бы секты.
Я там не просто появлялся — я там жил.
Пропадал днями, вечерами, иногда и мысленно на уроках.
Подписывайтесь на телеграм-канал журнала "ИсраГео"!
Детишки-актеры у нас были что надо — участвовали во всём подряд: спектакли, сценки, поздравительные шоу к праздникам, к памятным датам, к полузабытой годовщине чего-то непонятного, но «очень важного».
Состав был самый разношёрстный — от малышей первоклассников до подростков с глубоко осмысленным взглядом и лёгкой театральной усталостью.
Верхний возрастной порог — 16 лет, более старшие шли уже в Народный Театр (был и такой).
Нам на полном серьезе преподавали сценическое мастерство и в свои неполные двенадцать я уже уверенно орудовал бутафорской шпагой, не рискуя выбить себе глаз, и мог пантомимой изобразить что угодно — от швабры до трагической судьбы альбатроса в три действия.
Руководила всем этим бедламом режиссер Ольга Николаевна, худощавая нервная женщина среднего возраста, курившая с частотой очередей пулемета "Максим".
Ольга Николаевна была настоящей глыбой сценического искусства — сверхталантливая, зверски требовательная и, при этом, по-своему нежно к нам привязанная.
Ну как привязанная… как режиссёр к плохо обученным, но искренне любимым обезьянкам.
Меня, признаться, она выделяла особо.
Видимо, разглядела во мне и харизму, и исполнительность, и врождённую способность не бояться выглядеть идиотом на сцене.
Я стал её правой рукой, ассистентом, «примером для подражания» и живым учебным пособием по шизофренической пантомиме.
— Покажи, пожалуйста, Мише, что такое "шарнирная походка" у Буратино! — просила она, и я сразу показывал что-то, что потом, спустя много лет, получило название "брэйк-дэнс".
— Изобрази, пожалуйста, "плотоядный взгляд", а то у Танюши почему-то выходит какой-то Бармалей в припадке!
Я впивался дерзким взором в несчастную Танюшу, которую от этого кидало в жар…
К этому моменту я уже провёл полжизни на сцене: был и пионером-героем, и одним из Трёх Толстяков (самым худым из них), и даже юным Остапом Бендером. А в особо смелых постановках — Злой Королевой.
Но душа моя рвалась к большему…
Хотелось не просто перевоплощаться в пионера или королеву — хотелось настоящего искусства, со светом, музыкой и блёстками.
И вот однажды, на одной из репетиций, Ольга Николаевна вдруг замерла, затянулась сигаретой глубже обычного и заявила:
— А не поставить ли нам мюзикл? Настоящий! С танцами, песнями и… блеском в глазах!
Я подскочил на месте — об этом я мечтал уже давно!
Более того, у меня даже была идея.
Мощная.
Революционная.
Тогда по телевизору крутили фильм «Мама» с Гурченко и Боярским — это было что-то между сказкой, рок-оперой и семейной терапией.
Настоящий шедевр!
Но ещё круче был «Волк и семеро козлят на новый лад» — пластилиновый мультфильм, где никто не разговаривал, только пели.
Все герои мультфильма общались исключительно песнями, написанными Энтиным на музыку Рыбникова, и это был настоящий мюзикл.
Всё, как я любил: рифмы, ритмы, эмоции, козлы.
В смысле — козлята.
О своей великой идее я заявил немедленно — с горящими глазами, сбивчивой речью и театральными взмахами руки.
Коллектив загорелся!
В прямом и переносном смысле — кто-то даже чуть не опрокинул прожектор от возбуждения.
Я, разумеется, мечтал о роли Волка.
Ну, кто же не мечтает быть харизматичным, опасным и в кожаной куртке?
Эта роль была создана для меня.
По крайней мере, я так считал, продумывая на ходу каждое танцевальное па.
Но… увы.
Как это часто бывает в театре — и в жизни — роли играют не таланты, а внешность.
А герой-любовник в нашем ТЮЗе был один — Гришка.
Гришка был высокий, стройный, светлоглазый, с чёлкой, падающей на лоб, и взглядом, от которого девочки теряли текст прямо на сцене.
И, конечно, первыми заголосили девчонки.
Как по команде, с какой-то козлиной интонацией (видно, уже входили в роль):
— Волком, конечно же, будет Гриша! Ну а кто же ещё?!
Я аж зажмурился от внутреннего возмущения…
Да что вы говорите?!
Да он же никакущий Волк!
Разве может настоящий Волк быть со слащавым взглядом и челкой, уложенной как реклама шампуня?
И тут… случилось чудо.
Я не поверил своим ушам.
Поначалу даже подумал, что началось головокружение от обиды и пошли слуховые галлюцинации.
Ольга Николаевна, затушив сигарету о бок сцены, подняла глаза, и своим режиссёрским голосом, в котором всегда звучал дым, кофе и немножко диктатура, сказала:
— Я думаю, что Волка должен играть только Вадик!
Тишина повисла такая, что в зале было слышно, как у Гришки внутри рухнула самооценка.
А я…
Я стоял, как в замедленной съёмке: грудь колесом, губы дрожат, в голове фейерверк, а где-то в глубине души раздалось: "Я – Волк!"…
И вот тут началось настоящее волшебство.
Или управляемый хаос — кому как ближе.
Ольга Николаевна практически самоустранилась и только присутствовала на репетициях, не вмешиваясь в процесс.
Ей, видимо, было интересно, как я буду выпутываться из всей этой ситуации.
А я словно летал на крыльях…
Взялся за всё сразу: распределил роли, поставил танцы, выдумал акробатические трюки, сочинил мизансцены и даже придумал костюмы.
В моей интерпретации все козлы были мажорами–акселератами, инфантильными, хоть и беззлобными.
Одеты они были в белые рубашечки и шортики с лямками, словно баварские исполнители "йодлей" под баян.
В козлов, конечно же, я выбрал Гришку (старший козел) и его подпевалок – гнобить, так по полной!
Козлы были все рослые, как на подбор, словно гвардейская рота на плацу.
А я — Волк — был им полная противоположность.
Ни тебе белоснежных рубашек, ни лямок.
Только уличный шик середины семидесятых: подвернутые джинсы, алая водолазка в облипку, кожаная куртка цвета «зрелый баклажан» и на голове — чёрный кепарь «аэродром», надвинутый так, что из-под него едва виден был мой хищный прищур.
Выглядел я как торговец апельсинами на автовокзале, который точно знает, кто не заплатил за товар… и скоро за это ответит.
Комизм всей картины усугублялся тем, что я был минимум на голову ниже всего этого козлиного гламура.
Визуально они выглядели скорее моей охраной, чем беззащитными жертвами.
Сцена напоминала не охоту хищника, а экскурсию первоклассника на ферму боевых альпийских козлов.
Один я — Волк.
Маленький, но злобный.
Как жгучий перец в середине овощного рагу.
Зато в танцах всё мгновенно переворачивалось.
Там я был бог. Козлы топтались, как стройбат на репетиции вальса, а я …
Я кружился словно фигурист при исполнении "тулупа", злобно разбрасывал руки в стороны, подпрыгивал, практически садясь в воздухе на шпагат – словом, был везде и сразу.
Этакий микс между Траволтой и Эсамбаевым.
Мне просто не хватало сцены, поэтому я предложил выступать в фойе Дворца Культуры, там, где пространство было больше и выше, а публика могла стоять вокруг и как бы учувствовать в постановке.
Почти как в Колизее.
Только без гладиаторов, но зато с нарядными козликами.
И вот, наконец, настал он — день премьеры.
По какому поводу был концерт — сказать точно никто не мог.
То ли Международный женский день, то ли День трудящихся.
В те времена поводов было достаточно: загляни в календарь — и там обязательно что-нибудь красное, праздничное и с транспарантом.
Нас поставили в самую кульминацию концерта — прямо в финал.
Это уже само по себе было серьёзно.
Значит, доверяют.
Значит, верят.
Или просто не знали, куда нас ещё воткнуть, чтобы в случае чего зрители успели быстро покинуть здание.
Мы были вишенкой на торте, хотя скорее — острым перцем, вонзившимся в безобидное слоёное тесто официальной самодеятельности.
До нас на сцену выходили школьные хоры, баянисты, дети с цветами, бабушки с поэмами — всё, как полагается.
А потом… вышли мы.
Я до сих пор уверен: ничего подобного наш город не видел ни до, ни после.
Это было похоже на дискотеку в Неверлэнде или дурдоме – музыка гремела, ряженые артисты ревели во всю глотку и носились по всему фойе, выписывая пируэты и совершая умопомрачительные прыжки.
Весь этот бедлам занимал от силы пятнадцать – двадцать минут, и после его завершения, после всей этой какофонии и шума воцарилась мертвая тишина…
Но через секунду — фойе взорвалось.
Аплодисментами, криками, овацией, непонятным свистом и даже криком:
— Дайте ещё! Пусть Волк поёт!
И в тот момент я понял: всё получилось.
Мы сделали это.
Мы — козлы, Волк и вся эта безумная компания — совершили невозможное.
Мы вписались в культурную жизнь нашего города.
Пусть даже в качестве психиатрического случая.
Правда, счастье длилось недолго.
Постановку… запретили.
Официальная формулировка была витиеватой: «за чрезмерную стилизацию под западную сценическую культуру, деструктивный музыкальный посыл и некритичное изображение положительных образов через призму агрессии».
Переводя на человеческий язык — слишком много пели, прыгали и слишком хорошо это делали.
А Волк был подозрительно обаятельным.
И слишком свободным.
А свободных тогда любили в теории, но боялись на практике.
Ольга Николаевна получила «втык», но, несмотря на все эти репрессии, при взгляде на меня нежно улыбалась и шептала одними губами "Браво!"…
Но самое удивительное — этот мюзикл ещё долго помнили.
В учительской, в буфете, в очереди за хлебом.
Очевидцы пересказывали его с придыханием, как первый поцелуй или взрыв на химии.
Старушки у гардероба прищуривались и шептали:
— А помнишь того маленького, в кепке? Как он прыгал! Как он выл!
Я стал местной легендой.
Да, короткой.
Да, местечковой.
Но всё-таки — легендой.
А для начинающего актера – что может быть важнее?
