Ностальгические воспоминания о главном угощении бабушки Ривы
Анна ВАЙСНАХТ
Запах разогретого гусиного смальца, чеснока и подпеченного лука — это мой самый надежный портал в детство. Стоит мне закрыть глаза и услышать, как на сковороде скворчит куриная кожица, как я снова оказываюсь в маленькой, заставленной геранью и кружевными салфетками ташкентской квартире.
Бабушка Рива переехала в Ташкент не по своей воле. В сорок первом её, совсем еще молодую женщину, вместе с маленькими детьми вывезли эвакуационным поездом из родной Винницы. Тесный эшелон, нестерпимый зной, чужой азиатский город, принявший согретых общим горем людей… Ташкент стал для нее вторым домом, но душа бабушки навсегда осталась там, в подольском местечке, где трава была зеленее, а небо — совсем другого, особого тона.
Каждую пятницу к нашему с братом приходу из школы бабушка Рива колдовала у плиты. Для нас, любимых внуков, у нее всегда было приготовлено главное лакомство — сочные, румяные куриные ножки.
Подписывайтесь на телеграм-канал журнала "ИсраГео"!
— Запомни, золотце мое, — говаривала она, усаживая меня рядом с собой на высокий табурет и бережно выкладывая курицу на противень. — Пулькес не любят суеты. Они должны пропитаться чесночком, перечиком, чуть-чуть ройте пфейферчика для цвета и обязательно с капелькой любви. Если ты делаешь это без души, у тебя получится просто кусок птицы, а не пульке.
Бабушка с особым трепетом следила за тем, как запекаются ножки в духовке советской газовой плиты, но каждый раз, отправляя противень в огонь, тихонько вздыхала:
— Эх, разве же это печь? Это так, баловство… Вот до войны под Винницей, в доме моей бабушки, стояла настоящая русская печь! Вот это была печь — глубокая, теплая, как мамины ладони.
Она садилась напротив, поправляла выбившийся из-под косынки седой локон и начинала вспоминать. В эти минуты ее глаза, обычно строгие, становились совсем молодыми и светлыми. Она рассказывала про свою бабушку — мою прапрабабушку, которая заправляла огромным домом в еврейском местечке.
— В пятницу с самого утра в доме стоял такой аромат, что у соседей забор плакал, — улыбалась бабушка Рива. — К встрече шаббата прабабушка всегда запекала пулькес. Но главное — она ставила в глубокую русскую печь чолнт. Чугунок с мясом, фасолью, картошкой и крупой отправлялся в самый углистый уголок еще с вечера. Печь медленно остывала всю ночь и весь следующий день, и к шаббатней трапезе чолнт не просто варился — он томился, напитывался деликатным духом, становился темным, густым, янтарным… Каждая фасолинка таяла во рту, а мясо отпадало от косточки от одного прикосновения.
Бабушка качала головой, сдувая мнимую пылинку со стола, и повторяла:
— В духовке так не выйдет, тут огонь быстрый, суетливый. Но ничего, мы добавим капельку терпения, и наши пулькалэх будут не хуже!
Когда из духовки начинал доноситься тот самый, ни с чем не сравнимый густой аромат, бабушка доставала противень. Золотистая, хрустящая корочка, под которой скрывалось нежнейшее мясо, заставляла нас с братом забыть обо всем на свете. Мы хватали эти горячие ножки за суставчики, обжигали пальцы, дули на них и с аппетитом уплетали за обе щеки.
— Ах, пулькес, пулькалэх!.. — припевала бабушка Рива, глядя на нас с тихой, светлой радостью в глазах. — Ешьте, мамелех, ешьте на здоровье. Пока вы едите мои пулькес, живо наше местечко, жива наша Винница и живы все мы.
А еще на столе обязательно была лепешка – словно дань новым ташкентским традициям. И потом – ароматный чай в пиалах…
Прошло много лет. Нет уже ни той ташкентской квартиры, ни бабушки Ривы. Но каждый раз, когда я запекаю куриные ножки для своих израильских детей и учу дочь правильно натирать их чесноком и специями, я повторяю бабушкины слова. И мне кажется, что сквозь время и расстояния из старой русской печи в далёком подольском местечке доносится то тепло, которое бережно сохранила и передала нам бабушка Рива.
