История трех версий одной судьбы — с разными характерами, но с одинаковым смехом
Наверное, в 60-х годах прошлого столетия это было очень популярное имя.
Особенно в еврейских семьях.
Иначе как объяснить тот факт, что всех нас звали одинаково – Вадики.
Двое первых были старше меня и значительно крупнее по габаритам.
Наши родители дружили с молодости. Соответственно, мы все знали друг друга с детства.
Самым старшим был Вадик А.
Подписывайтесь на телеграм-канал журнала "ИсраГео"!
Его отец был крупным строительным начальником, а жили они в самом элитном райончике нашего города, под неофициальным названием "Дворянское Гнездо".
Место это было знаменательное.
Расположенное напротив Горкома партии (надеюсь, не надо уточнять какой), и окруженное длинным частоколом девятиэтажек, соединенных в единое целое.
Наверное, поэтому их называли "Китайской стеной" – с намеком на защиту элиты, живущей за ней, от простонародных гуннов.
Между Горкомом и Стеной существовала некая площадь, на которой была установлена гигантская конная статуя одного некогда знаменитого маршала.
Маршал гордо восседал в седле, держа одну руку на поводьях, а второй – замахиваясь на Горком.
По задумке, он как бы приветствовал новое поколение партийцев, но по факту – явно показывал "кузькину мать".
Этот бронзовый шедевр в народе был прозван "Памятник Коню с Яйцами" – по той простой причине, что гениальный автор выразил вторичные половые признаки животного… в чрезвычайно гипертрофированном виде.
А с другой стороны, уже за Стеной, внутри уютных двориков, располагались небольшие, шаблонного советского вида, пятиэтажки, окруженные тополями и декоративными елочками.
Внешне они не отличались от своих типовых собратьев, понастроенных по всей стране, но внутри…
Внутри, на каждой лестничной площадке было всего две квартиры.
Каждая из них по площади равнялась как минимум двум стандартным трехкомнатным, и каждая тянула на небольшую феодальную вотчину.
Вадик А. внешностью обладал выдающейся — прямо-таки человек, созданный для плакатов и зависти товарищей.
Что-то среднее между молодым Фиделем Кастро и лихим ландскнехтом времён Реформации, только с лёгкой еврейской печалью во взгляде, как будто он заранее знал, что любая революция всё равно закончится какой-нибудь хернёй.
Высокий, широкоплечий, с густыми кудрями, похожими на дорогой каракуль, и аккуратной бородкой, излучающей уверенность и лёгкий аромат "Кельнской воды".
Когда он заходил в комнату, у всех мужчин появлялось желание подтянуть живот, а у женщин — вдохновенно поправить причёску.
Характер у Вадика А. был добродушный, почти библейский.
Шутил он мастерски, но без злобы — так, что даже объект его остроты смеялся громче всех.
Юмор у него был не просто природный — он его, кажется, развил до эпических высот.
В любой компании он был в центре внимания, а женщины липли к нему как мухи на мед.
Стоило Вадику А. появиться на горизонте, как местная фауна прекрасного пола начинала волноваться, а в радиусе пятидесяти метров резко возрастало потребление духов, и слышались томные вздохи.
Второй из нашей троицы — Вадик Л. — тоже был сыном строительного босса.
Семейство Л. проживало в самом центре, на пересечении двух главных улиц — месте, где жизнь кипела, машины сигналили, а голуби выглядели уставшими от ответственности и суеты вокруг.
Прекрасным ориентиром их владений служил самый знаменитый книжный магазин в области — с простым, но гордым названием "Дом книги".
Сам магазин располагался в длинной многоэтажке, посреди которой зияла высокая арка.
Она одновременно выполняла функции прохода, портала и, по местным поверьям, временного убежища для всех, кто опоздал на автобус во время дождя.
Пройдёшь через неё — и словно переносишься в параллельную вселенную стандартной советской застройки: одинаковые восьмиэтажки смотрят друг на друга, как уставшие супруги после тридцати лет брака.
Прямо как в начальных кадрах из «Иронии судьбы», только без шампанского и апельсинов в авоське.
В одной из этих добропорядочных бетонных крепостей и обитало семейство Л., уверенное, что живёт в самом центре местечковой цивилизации.
Вадик Л. был самым крупногабаритным из нас.
Точнее, когда мы познакомились, он просто был длинным и тощим, но довольно быстро превратился в настоящего гиганта.
Высокий, мощный, волосатый — Вадик производил впечатление гуманизированного Кинг-Конга.
Только вместо пальмы у него был в руках бутерброд с колбасой, а вместо ревущей и заламывающей руки Джессики Лэнг — старенькая гитара, на которой он играл с тем же энтузиазмом, с каким другие звали на бой.
Его кудрявая шевелюра жила собственной жизнью — при встречном ветре создавалось ощущение, что навстречу тебе идёт целое семейство африканских львов, возглавляемое главным самцом.
Лицо у Вадика было крупное, щедро украшенное веснушками и уверенно доминирующим носом — носом, который мог бы служить маяком в любую туманную ночь.
Голос был подобен полковой трубе.
Если он вдруг повышал тон, у собеседника непроизвольно срабатывал древний инстинкт подчинения — колени слегка сгибались, а голос переходил на шепот.
Зато смеялся Вадик Л. совершенно иначе: звук напоминал старый велосипед, у которого ржавая цепь всё никак не может ухватиться за звёздочку.
Но этот смех был таким заразительным, что все вокруг начинали смеяться тоже, не вполне понимая — с чего, собственно.
Из-за своего роста и масштаба Вадик Л. на всех взирал сверху вниз — и, кажется, с тех пор у него выработалась устойчивая философская позиция: мол, мир большой, но не настолько, чтобы он мог его опасаться.
Женщины его немного побаивались, но смотрели с немым восторгом и явно включали эротические фантазии во взгляде.
С Вадиком Л. я общался больше всего.
Несмотря на то, что он был старше, а в юности год разницы приравнивается примерно к десятилетию в дипломатических отношениях, — мы как-то быстро нашли общий язык.
Вернее, сначала общий язык, потом общий интерес к шалостям, и уже потом — общий опыт ранних жизненных разочарований.
В детстве мы устраивали настоящие баталии — при помощи пластмассовых солдатиков и условно нарисованных карт.
А наши гладиаторские бои во дворе привлекали зрителей из числа младшеклассников и парочку бабушек, у которых не работали телевизоры.
По мере взросления совместные интересы менялись.
Мы вместе ходили на гулянки, знакомились с девушками, и даже пару раз — без особого энтузиазма — участвовали в потасовках.
С ним было легко и весело.
Вадик умел превратить даже банальную пьянку в маленькое событие — с сюжетной линией, неожиданной развязкой и философским послесловием.
Мы были как разные модели одного конструктора: он — крупный, основательный, громогласный, а я — помельче, но с деталировкой.
И у нас получался вполне надёжный комплект дружбы.
Иногда мне кажется, что тогда мы оба искренне верили: всё самое важное уже происходит — а дальше будет только интереснее.
…Я же был самым младшим среди нас — и, если уж совсем честно, самым мелким.
На фоне двух первых гигантов я выглядел примерно как младший сержант среди генералов.
Когда мы шли втроём, со стороны могло показаться, что Вадики А. и Л. сопровождают своего сына первый день в школу.
Но, видимо, во мне всё-таки было что-то, что заставляло их не относиться ко мне свысока.
Может, чувство юмора.
А может, врождённое упорство и готовность лезть в любую глупость наравне со старшими.
Так или иначе, разница в возрасте постепенно перестала иметь значение.
Мы сдружились всерьёз — не на уровне "дай пять и гуляй", а с настоящим доверием, редким даже среди взрослых.
Я, Вадик К., жил тоже в центре — прямо напротив входа в Центральный стадион.
Когда на стадионе шёл матч, звуки толпы доносились до нас так, будто гол забивали прямо в гостиной.
Между мной и Вадиком Л. было всего несколько трамвайных остановок — по тем временам это считалось почти соседством.
Дом у нас был старый, сталинской постройки, с потолками такой высоты, что если б туда поселить жирафа, ему не пришлось бы пригибаться.
Квартира, по меркам эпохи, считалась просторной, и родители, люди гостеприимные и с руками, не знавшими покоя, сделали её удивительно уютной.
Почему-то именно у нас собирались все — друзья, родственники, случайные знакомые и те, кто "только зашел на минутку".
Минутка, как правило, длилась до ночи.
Оба Вадика тоже бывали у нас часто.
Иногда просто так — "зайти на чай", который подозрительно быстро превращался в что-то покрепче.
Иногда — чтобы посидеть, послушать пластинки или поспорить о том, кто круче: Род Стюарт или "Квин".
А иногда — просто потому, что было приятно быть вместе.
И вот теперь, когда я вспоминаю те вечера — гулкие, смешные, с запахом кофе, табака и чего-то вкусного с кухни — мне кажется, что это и была наша настоящая юность.
Та, в которой время шло медленно, а дружба — быстро.
И где трое Вадиков были не просто тезками, а чем-то вроде трех версий одной судьбы — с разными характерами, но с одинаковым смехом.
Стоит вспомнить наши приключения — и в груди снова отзывается юность, та, что не знала ни спешки, ни усталости.
Наверное, когда-нибудь я всё-таки расскажу о них — не ради прошлого, а ради улыбки…
Чтобы не путаться, нас звали просто и логично:
Вадик А. — Старший,
Вадик Л. — Большой,
а я — разумеется, Маленький.
Никаких сокращений, всё строго по габаритам и возрасту.
Старший, а потом и Большой учились уже в институте (одном), а я все еще тянул лямку в ненавистной школе.
Когда же волей судьбы я наконец добрался до того же самого института, то торжественно понял: жизнь — штука с извращенным чувством юмора.
Мои Вадики к тому времени уже успели получить дипломы, и институт встретил меня без привычных лиц, но с тем же стойким запахом отвратных столовских котлет.
Мы разлетелись по разным местам, закрутились на разных орбитах, у каждого началась своя взрослая история — с делами, планами, иллюзиями.
Но, как ни странно, наша дружба не рассыпалась.
Мы всё же находили способ встретиться — без повода, без церемоний, просто чтобы опять почувствовать себя знаменитой троицей Вадиков.
И когда мы собирались — пусть даже на один вечер — всё возвращалось на круги своя.
Старший шутил, Большой гремел смехом, я что-то пытался сумничать.
И казалось, что время не прошло вовсе — просто поставило нас на паузу, пока мы отвлеклись на жизнь.
А потом…
Потом я и моя семья уехали в Израиль.
Это было в конце 1990-го, и Советская Империя, казавшаяся вечной и неделимой, доживала свои последние месяцы.
Мы прощались, как нам тогда казалось, навсегда.
На заснеженном перроне железнодорожного вокзала собралась целая толпа провожающих — родственников, друзей и тех, кто просто забежал, чтобы увидеть прощальное шоу.
У многих в глазах блестели слёзы.
Может быть, от мороза, а может — от осознания, что вот оно, расставание, настоящее, а не учебное.
Оба Вадика были там.
Мы обнялись втроём.
Выглядело это так, будто два снежных человека пытаются придушить в объятьях крошечного гномика в дублёнке.
Старший, дрожащим голосом, сказал:
— Я уверен — мы ещё увидимся! Причём неоднократно!
Большой добавил:
— Ты там держись, Малой!
И смахнул обжигающую скупую слезу, которая быстро замёрзла на щеке.
Когда поезд тронулся, я смотрел сквозь окно на шагавших вслед друзей, сквозь метель и снежные вихри, пока они не скрылись из виду…
…Но вскоре Союз распался, рухнул Железный Занавес, и… мои Вадики приехали в гости.
Сначала Старший — Вадик А.
Потом, спустя какой-то срок, Большой — Вадик Л.
Это была счастливая пора — несмотря на все трудности адаптации в новой стране.
Мы снова встретились, я знакомил их с нынешними своими товарищами, а они рассказывали мне об общих знакомых, оставшихся там и о другой жизни на осколках Империи.
Совместно мы гуляли, смеялись, спорили, иногда чуть не теряя друг друга на многолюдных улицах и на шумных пикниках.
Всё было как в детстве, только теперь уже без пластиковых солдатиков и с гораздо более интересными напитками на столе.
Мир заново встал на своё место.
Вселенная перестала шататься и наконец показала, что иногда все проблемы — просто временные погодные явления.
Когда они уезжали, мы прощались уже без драмы.
Границы были открыты, и теперь мы могли видеться, когда захотим.
Первым захотел я.
Спустя каких-то десять с лишним лет.
Вдруг, неожиданно для самого себя, меня начала мучить… ностальгия.
Мне снова болезненно захотелось в Город моего детства и юности, снова захотелось пройти по его улицам и площадям, посидеть в скверах и кафе, где когда-то пили чай с конфетами и мечтали о великих делах.
Хренов романтик…
Лучше бы я этого не делал.
Всё стало совсем другим.
Чужеродным.
Просто я скучал по времени, которое ушло безвозвратно…
Не по месту.
И чтобы это понять по-настоящему, мне и понадобилась эта поездка — странная смесь сначала радости, затем удивления и, в конце, лёгкой горечи.
Но больше всего меня разочаровали… Вадики.
Они стали другими.
Отстранёнными.
Далёкими.
Приземленными.
И, похоже, им было совершенно не до меня.
Я отчётливо понимал — мы все изменились.
У каждого появились свои семьи, заботы, проблемы и разочарования.
Я тоже стал другим — совсем не той версией юного себя, которая готова была на всякие безумства во имя дружбы.
Но им этого, со всем присущим мне всегдашним максимализмом, простить не смог.
И они это поняли.
Общаться мы перестали.
Без скандалов, без громких прощаний.
Просто мы перестали быть частью одной маленькой вселенной, которая когда-то называлась "три Вадика".
…Первым ушёл Вадик Л.
Я узнал об этом случайно, через третьи руки, спустя долгое время.
Он болел долго, тяжело и умер в тель-авивском хостеле, по слухам, совсем один.
Я тогда воспринял эту новость, как мне показалось, абсолютно спокойно — словно речь шла о каком-то чужом человеке.
Но вечером того же дня я… напился.
Что совсем не свойственно такому псевдо-интеллигенту, как я.
А утром обнаружил, что моя подушка промокла от слёз.
Затем не стало Вадика А.
В одночасье. Сердце.
И об этом я узнал тоже случайно, гораздо позднее.
История повторилась зеркально: кажущаяся отстраненность, пьяный угар, мокрая от слез подушка.
И тогда я понял, что стою посреди жизни, с пустотой на месте этих двух гигантов, недоумевая, как всё могло так внезапно закончиться…
Быстро и безжалостно.
Теперь, когда я остался один из всей нашей троицы, обиды кажутся такими пустыми и неважными.
Я вспоминаю их молодыми — полными огня и задора, мечтателями, забияками и насмешниками.
Такими, какими их и стоит хранить в сердце.
Ведь, в конце концов, мы остаёмся такими, какими нас помнят люди.
А я иногда мысленно вижу троих Вадиков — Старшего, Большого и Маленького.
И когда мне становится грустно, я улыбаюсь, представляя, как мы вновь идём по тем улицам, смеёмся и спорим, будто время никуда не уходило…
