Исполнилось двадцать лет со дня ухода ленинбургского поэта Ольги Бешенковской (1947 – 2006), в числе прочего бывшей литературным секретарем Лидии Гинзбург и автором мемуаров о писательнице
Алексей КУЗНЕЦОВ
Жизнь Поэта… О каждом его дне можно писать и длинные-предлинные трактаты, и свести все радости и горести, тяжкие раздумия и художественные открытия стихотворца буквально к нескольким словам: жил как творил и творил как жил…
Ну и, конечно же, его стихи, в которых его «жизнь и судьба» неразрывны, как неотделимы друг от друга в природе цвета радуги. Какой-то один убери, и вот уже чуда нет, а есть лишь холодный лабораторный эксперимент, демонстрирующий нам только физическое строение света, но никак не его живую трепетную душу.
Имя поэта Ольги Бешенковской, (именно по-особому суровое и бескомпромиссное «поэт», а не «поэтесса» с её извечным гендерно-поэтическим сю-сю) слушателям Радио «Свобода» известно давно, ещё с далёких теперь уже 90-х, когда она была одним из авторов популярной свободовской передачи «Писатели у микрофона». Да, ей, конечно же, было что сказать всем, кто привычно, ещё с советских времён, настраивался на «свободную» во всех смыслах этого всеобъятного слова радиоволну.
За спиной остался уже не один десяток лет, до краёв наполненных подлинно свободным литературным творчеством, причём свободным в откровенно несвободной стране, нелёгкий опыт более чем 20-летнего писания, как тогда говорилось, «в стол», без малейших шансов на какую-либо встречу со своим потенциальным читателем. Но читатель был уже давно, и не только потенциальный, но и совершенно реальный, с нетерпением ждавший каждое новое произведение этого на редкость сильного и отчаянно смелого пиита с берегов так богатой на поэтические таланты Невы.
Подписывайтесь на телеграм-канал журнала "ИсраГео"!
И это не удивительно, ведь очень рано Ольга Бешенковская стала одним из общепризнанных лидеров того слоя ленинбургской литературы (её собственный неологизм, отражающий кафкианскую, по сути своей, реальность той поры), который одни с искренней гордостью, а другие с нескрываемой ненавистью называли «второй литературной действительностью». Её стихи и поэмы, часто даже без ведома самого автора, сотнями копий разлетались по городам и весям огромной страны, и даже нередко просачивались через все возможные щели охранявшего духовное целомудрие советского человека «железного занавеса», оказываясь на многочисленных страницах всевозможного «сам- и там-издата».
Более десятка самодельных поэтических книг официально не существовавшей тогда и, казалось бы, обречённой на пожизненное литературное забвение Ольги Бешенковской, хранятся у меня дома в её теперь уже мемориальном книжном шкафу, так как самой его хозяйки вот уже более трёх лет, как нет в живых. Но все они — лишь малая часть всего того, что вышло тогда из-под её пера. И при этом, буквально считанные публикации, каким-то чудом появившиеся в печати, и то только на излёте благословенных лет «Оттепели» 60-х…
И так, во все времена казалось бы бесконечно тянущихся свинцово-удушливых 70-х и 80-х, вплоть до нового «глотка свободы», который, как могла, принесли с собой столь «нелюбимая» теперь многими историческими склеротиками бурная пора Перестройки. О том, как и чем жилось Ольге Бешенковской тогда, рассказывает стихотворение, посвящённое легендарному учёному-геологу и литературоведу Адриану Владимировичу Македонову, человеку удивительной судьбы и мужества, оставившему в её жизни, в числе других замечательных петербургских стариков-интеллигентов той поры, огромный незабываемый след:
А.В.МАКЕДОНОВУ
Мы нараспев дышали Мандельштамом,
Почти гордясь припухлостью желез…
И жизнь была бездарностью и срамом,
Когда текла без мужественных слез.
Оберегая праздников огарки,
Средь ослепленной люстрами страны
В дни Ангелов мы делали подарки
Друзьям, что были дьявольски пьяны…
Так и взрослели: горечи не пряча,
Брезгливо слыша чавканье и храп;
И в нашу жизнь — могло ли быть иначе —
Вошли Кассандра, Совесть и этап…
Прошло совсем немного времени, и очевидное очень быстро стало реальным: не только узкий круг любителей высокой Поэзии, но и, как говорится, «широкие читательские массы» наконец-то узнали о существовании на берегах Невы поэта Ольги Бешенковской. И даже более того, в 1987 годы вышел её первый, совсем ещё тонюсенький поэтический сборник «Переменчивый снег», который тут же стал литературным раритетом.
До сих пор помнится, как все тогда торопились успеть как можно больше глотнуть этого столь неожиданного и столь непривычного для страны воздуха Свободы, хорошо понимая, что во все времена эта Прекрасная Дама у любой власти никогда не была в чести. Уж больно многое она себе и другим позволяет, и чем дольше разрешать ей своевольничать, тем трудней потом разогнувшийся народ загнать обратно в привычное рабское стойло.
Предчувствие какой-то кратковременности для страны этого состояния, когда если не во всём, то уже во много можно прилюдно самим думать, в большом и малом делать именно свой выбор, а потом самим же за этот выбор и отвечать, не покидает ни саму Ольгу, ни всех её коллег по свободному литературному сообществу. Обо всём этом шли привычные бесконечные разговоры и споры на извечной трибуне советского человека – крохотной кухоньке, которая и тогда оставалась самым свободным пространством во многом всё ещё советских людей, советских и формально, и, чего греха таить, ментально тоже.
Хотя, если кто это уникальное время ещё не забыл, то прекрасно помнит, как не утихали горячие диспуты на многочисленных митингах и собраниях в самых неожиданных географических точках всё ещё Ленинграда той незабываемой поры. Ну и, конечно же, стихи и опять стихи, в которых опъяняющий сумбур этих времён, бесконечные надежды и первые горькие сомнения, постоянно сменяющие друг друга, тоже нашли своё художественное отражение, и теперь уже нашли навсегда:
* * *
Россия. Ночь. Атараксия.
Тетрадь в светящемся кругу
И голубые на снегу
Линейки сосен теневые,
Не эта ль сумрачная связь
Сомнамбулических сияний
И не дает как в ересь впасть
В отъездов горькую всеядность?
Все древесина и вода,
Но Боже! Как осиротело
Молились рухнуть господа
Не от инфаркта — от расстрела…
И улыбающийся в блиц
Весь мир заменит мне едва ли
Кастальский луч в слепом подвале
В стальном репейнике границ…
Идёт время, рождаются новые и новые поэтические строки, причём рождаются под уже привычные звуки монотонно гудящих котлов за многие годы работы в котельной, куда Ольга Бешенковская, теперь уже кочегар с многолетним трудовым и литературным стажем, попала после того, как ещё в приснопамятные «застойные» времена, по указанию «литературоведов в штатском» она оказалась навсегда лишена права работать и в советской прессе тоже. Дело в том, что по образованию Ольга Бешенковская была журналистом, окончив после школы за три года вместо пяти соответствующее заочное отделение Ленинградского университета. Причём журналистом она тоже была блестящим, исхитряясь, при всей одиозности этого занятия в системе тотального партийно-идеологического контроля, писать свои очерки и репортажи максимально честно и объективно, никому и ничему не угождая своим журналистским стилом, как никогда не делала она этого и своим пером поэтическим.
Отсюда, может быть, и вот это профессиональное умение в чисто литературном творчестве откровенную публицистичность своих произведений подымать до высокой поэзии, талант, сохранившийся на многие и многие годы и потом. Как пример, приведу стихотворение Ольги Бешенковской, написанное ею как горький и поэтический, и чисто человеческий отклик на гибель моряков подлодки «Курск»:
МАТЕРЯМ МОРЯКОВ ПОСВЯЩАЕТСЯ
Адмиралы — луженые глотки
И озёрные дачи…
А сынки умирают в подлодке,
А их матери — плачут…
Мог и мой бы сейчас оказаться
В этой вязкой пучине…
К Ярославской припасть ли, Казанской —
Помолиться о сыне…
Помогите, и Боже, и НАТО,
Кто угодно — спасайте!
Адмиралы же медлят: не надо,
Сами, дескать, с усами…
Что мне, бабе, секреты военных,
Мне бы сыну — озона!
Ваши тайны и так непременно
Все — в кармане шпиона…
Знаю только: смертельно опасно
Жить в стране твердолобой,
Где гордыней краснеют лампасы,
А не щёки — стыдобой…
Но вернёмся в те, теперь уже далёкие перестроечные годы. Жизнь течёт своим чередом. Котельные смены привычно сменяют друг друга и нет им числа. Неизменными остаются благодарные за гостеприимство, теплоту и какую ни есть нехитрую еду котельные кошки. Так уж было давно заведено, что кочегары никогда не забывали принести из дома своим хвостатым уже почти что уже коллегам по ночному бдению чего-нибудь съестного, кто уж чем богат…
Там же, в котельной, Ольга Бешенковская вместе с коллегами по работе и творчеству вот уже несколько лет выпускает самиздатовский литературный альманах «ТОПКА», что расшифровывается как «Творческое Объединени Пресловутых Котельных Авторов». Буквально массовый исход художественной интеллигенции в котельные (более всего такое интереснейшее культурологическое явление проявилось именно в городе на Неве), это особая тема для исследователей социального и художественного климата страны Советов, и тема эта ещё ждёт своих исследователей.
У Ольги есть семья, растёт сын Артём, который, как и все дети, становится источником не только естественных материнских радостей и забот, но и поэтического вдохновения для многих прекрасных и как-то по-особому пронзительных стихотворений. Вот одно из них:
ПРОГУЛКА С СЫНОМ ВДОЛЬ ЗАБОРА ДЕТСКОГО ДОМА
От сиротского дома, где бросила пьяная мать,
Этот горестный шарик покатится в светлые дали…
И страна его будет, как сына, к холмам прижимать,
И, как цацки, дарить, разбудив по тревоге, медали
За ангины на койке казенной, за слезы в кулак…
О, российская, бабья, простынно-похмельная жалость…
Ведь не царский сучок, не отродье зарытых в ГУЛАГ,
А родное, свое… Вот и сердце по-божески сжалось…
… Ну, конечно, отдай все конфеты, смешной воробей
В продувном пальтеце, из которого выросли трое…
Голубые желёзки, мое беспокойное РОЭ,
Ты простишь ли потом, что, увы, не безродный плебей…
Что тебе отродясь птичьей клеткой родительский дом
И обноски, объедки, задворки за детское счастье.
Если пьяная чернь не проверит железом запястья
Не дурная ли кровь у того, кто начертан жидом…
Если чёрная пьянь не сойдется на книжный пожар,
Хохоча и крича: Докажите, что слово нетленно…
… Так спеши пожалеть робеспьера с разбитым коленом
И, конечно, отдай и конфеты, и розовый шар…
Особой главой в биографии Ольги Бешенковской стала эмиграция. Вместе с семьёй в 1992 году она переезжает в Германию, в город Штутгарт, который до самой её безвремененой кончины в 2006 году, становится центром не только поэтических проживания, но и художественного познания нового мира и новых жизненных реалей. И хотя за окном давно уже совсем другие, южно-германские пейзажи, Россия, родной, теперь наконец-то уже – Петербург(!), традиционно непростые российские раздумия и высокая поэтическая боль не покидают её никогда. Это находит свой отклик во всём, о чём пишет Ольга буквально с первых недель и месяцев по приезде на новое место жительства. Кстати, именно тогда многие из этих впечатлений нашли свой отклик и в её литературно-публицистических эссе на Радио «Свобода», о чём шла речь в самом начале этих моих воспоминаний о жене и поэте Ольге Бешенковской.
Но, естественно, наиболее ярко всё это отразилось в её стихах:
* * *
Знаю: Родина — миф. Где любовь — там и родина… Что ж
Не вдохнуть и не выдохнуть, если ноябрь и Россия..
Лист шершавый колюч как в ладони уткнувшийся еж,
И любой эмигрант на закате речист как Мессия…
Ибо обе судьбы он изведал на этой земле:
От креста оторвавшись, он понял, что это возможно:
И брести, и вести босиком по горячей золе
Сброд, который пинком отпустила к Истокам таможня…
Для того и границы, чтоб кто-то их мог пересечь
Не за ради Христа, не вдогонку заморских красавиц;
И не меч вознести, а блистательно острую речь!
И славянскою вязью еврейских пророков восславить,
Зная: Родина — мир… Где любовь — там и родина.. Но
И любовь — там, где родина… Прочее — лишь любованье…
Как темно в этом космосе…/Помните, как в "Котловане"…/
А в России из кранов библейское хлещет вино…
Потом будут двенадцать номеров первого в истории Германии (а, может быть, и не только Германии) «толстого» литературного журнала «Родная речь», задуманного и в течение трёх лет выпускаемого ею совместно с сибирским художником и профессиональным редактором Владиром Марьиным. Это во-многом уникальное издание мало того, что познакомило тысячи и тысячи своих читателей с той богатой литературной культурой и традициями, что привнесла в жизнь этой части Европы новая российская диаспора, но и помогло очень многим авторам, и только лишь начинающим, и ранее даже маститым, вновь сделать свои первые литературные шаги в нелёгких условиях эмиграции.
Не секрет, что перемена места жительства, тем более, перемена такая глубокая и радикальная, это всегда серьёзное испытание для каждого. Находясь, в силу своего художественного таланта, в самом центре культурного процесса российскоязычного эмиграционного сообщества, опытным глазом и поэта, и публициста, Ольга смогла создать в своём литературном творчестве целую галерею характеров и нравов бывших советских людей, многие качества которых, как прекрасные, так и отталкивающие, в этих новых условиях увеличились как бы стократно. И со свойственным ей мастерством это в своих прозаических и поэтических произведениях отразить:
* * *
Эти взгляды в чужие кошелки, и зависть, и спесь,
по которым советских везде узнаёшь эмигрантов…
Весь нехитрый багаж их, похоже, покоится здесь:
в настороженном виде и странных повадках мутантов…
Это надо же как размело-раскидало народ:
одичавшая армия ленинцев бродит по миру
и дивится, что здесь всё не так уж и наоборот –
соблазнителен пир, но чужим не положено к пиру.
Вот и мнится Россия непаханым полем вдали,
зарастает крапивой и всяческим чертополохом.
Господа диссиденты, мы сделали всё, что могли:
отдыхает земля и готовится к новым эпохам…
И придут инженеры точнее немецких часов,
и поправят кресты элегантно-французские внуки.
Зубы ломит колодезной. Сорван железный засов.
А теперь – помолясь – за ремёсла, стихи и науки!..
Естественно, что подобные строки одарили Ольгу Бешенковскую как многими искренними друзьями, так и немалым количеством не менее искренних врагов, чаще всего среди тех из «собратьев» по литератуному цеху, к прилагательному «талантливых» которых неизменно просится ещё всё объясняющее добавление «немного». Удивительная метаморфоза в сторону откровенной нравственной деградации, что происходит нередко с, казалось бы, ещё вчера порядочными людьми, которые волею судеб вдруг очутились в обстановке относительного материального и социального благополучия, на эту загадку Ольга пыталась найти ответ всегда. Среди немалого числа её стихотворений, этому трагическому парадоксу посвященных, есть и такое:
* * *
Интеллигенты советской поры
в серых пальто соловьиной невзрачности…
Чистоголосы, тихи и мудры,
и худоба – до осенней прозрачности.
Вздрог от звонка – не плебейский испуг,
но – осторожность: успеем, рябята, мы,
поднакопивши деньжонок, — на юг,
если не в пермскую стынь 35-ю…
Интеллигенты советской поры
слушали ночью «Свободу» и Галича,
спали, готовы взойти на костры, —
Было ли это? – Да, Господи, давеча!..
Драма окончена. Занавес снят.
Окна распахнуты! Цепи разорваны!
И диссиденты друг друга бранят,
бывших врагов развлекая разборками…
Интеллигенты советской поры
плавятся в славе как мягкое олово.
Не для того ли нужны топоры,
чтоб не кружились беспечные головы?..
Чтобы чердак – будто царский чертог,
чтобы весь мир – в темноте – кинолентами…
Полнятся Запад, и Юг, и Восток
старыми русскими…
…Интеллигентами?
Зависть и злоба, возня за чины.
Вот ведь: свободны, согреты и денежны…
Хоть на четыре кричи стороны:
где же вы?
Где же вы?
Где же вы?
Где же вы?..
(2004)
Но какой бы горькой и жёсткой не бывала подчас её Муза, умение в любых жизненных обстоятельствах всегда находить хотя бы малейшие проявления любви и добра помогало Ольге Бешенковской создавать свой особый, полный поэтического света мир. Одна за другой и в России, и в Германии выходят её поэтические книги на русском и немецком языках. Последнее особо примечательно, потому что буквально через несколько лет по приезде в Германию она становится членом творческих и журналистского, и писательского союзов уже и Германии, а не только в родном Отечестве, где её имя давно уже заняло своё подобающее место среди ведущих поэтов современной России.
Нечасто, но удаётся и путешествовать по миру, будь то, например, Нью-Йорк, куда она полетела по приглашению Колумбийского университета. Или уже как турист бродить по извилистым улочкам французских или итальянских старинных городов, любоваться красотами Испании и Чехии. Но какие бы пейзажи ни открывались Ольге, взгляд этот всегда был прежде всего взгляд Поэта, который самым чудным и чудесным образом преломлял всё увиденное и пережитое в удивительные и неповторимые поэтические впечатления:
* * *
чужая речь как птичий щебет
твоих ушей коснется лишь
не заползет в глухие щели
где сокровенное таишь
маршрутный лист над головами
меланхолически читай
и ежедневный путь в трамвае
един, — Париж или Китай…
везде покачивает сумрак
и содрогает поворот
носильщиц грез и тяжких сумок
что называются — народ…
кивают вяло подбородки
потоку встречной чепухи…
Где итальянские красотки?
Где елисейские духи?
Ты все придумал, Боттичелли!
Ты обманул меня, Вийон!
Мир — деревянные качели:
сабвей — убан — метро — вагон…
И я сама — не гость высокий —
сижу тихохонько в углу
дрожащей жилкою височной
припав к прохладному стеклу
и пребываю за границей
хотя считается — живу…
А пятки — чуть смежишь ресницы —
Летят, как яблоки, в траву…
С появлением в доме компьютера круг общения стремительно расширяется. Отыскиваются многочисленные друзья и собратья по поэтической Музе буквально по всему миру. И это понятно, ведь судьба многих из тех, с кем прошла литературная юность Ольги Бешенковской, очень часто складывалась так, что они тоже вынуждены были покинуть своё любимое, но далеко не любящее Отечество. Но вот, благодаря поэзии, питерские поэты опять собираются в свой привычный круг, правда на этот раз, в поэтических строках такой вот ольгиной «Невесёлой песенки»:
НЕВЕСЁЛАЯ ПЕСЕНКА
„Друзья мои, прекрасен наш союз…“
А.ПУШКИН
„Друзей моих стремительный уход…“
Б.АХМАДУЛИНА
Друзья мои, мы как теперь живём?
Нас утешают разные пейзажи.
Лелеем память, морщимся продажи,
Как наркоманы — колемся: жнивьём…
Ты говоришь, в Израиле — жара,
Он говорит, в Нью-Йорке — суматоха.
А разве, братцы, это так уж плохо:
Друг другу сострадать из-за бугра…
Не для того ли всех нас размело,
Чтоб убедиться в круглости планеты,
И что другой страны на свете нету,
Где не рассердит заполночь „Алло“…
Друзья мои, распался наш Союз;
Он был не наш — он был страны Советов.
Но радость победительная эта
Срывается в отчаянную грусть…
И я живу — как сплю навеселе,
И по-немецки называю завтра…
И расправляю карту на столе —
Как будто нежно глажу диназавра…
Теперь невидимые нити Интернета вновь связывали пускай уже и остепенившееся и заметно поседевшее, но всё ещё такое же свободолюбивое и неподкупное литературное петербургское братство. И вот как результат, к 300-летию Петербурга, стараниями всё той же Ольги Бешенковской, в немецком издательстве «Эдита Гельзен» появляется поэтических сборник «ГОРОД-ТЕКСТ», в котором ею были собраны стихи авторов буквально со всего мира, полные самой искренней любви к этому прекраснейшему из городов. Другим литературным преподношением к юбилею Северной Пальмиру стала её собственная, прекрасно изданная издательством «Журнал «Нева» книга «ПЕТЕРБУРГСКИЙ АЛЬБОМ», одна из более чем десятка, увидевших свет при жизни Ольги.
В том же, 2003 году, Ольга Бешенковская выпускает совместно с недавно трагически погибшим известным киевским поэтом Юрием Капланом и мюнхенским филиалом всемирного Толстовского фонда другую, тоже во-многом уникальную поэтичесакую книгу «КИЕВСКАЯ РУСЬ», которая знакомит читателей со многими талантливыми стихотворцами, но уже с берегов Днепра, пишущими по-русски.
Такое трепетное отношение к талантам других, знакомых, а чаще всего, и совсем незнакомых коллег по литературному содружеству, отношение, чего греха таить, так редко встречающееся среди людей любых творческих профессий, всегда было ещё одним ярким проявлением незаурядности Ольги Бешенковской и как литератора, и как человека. И, может быть, самым впечатляющим проявлением этого творческого и человеческого подвижничества стал выход в 2006 году литературного сборника «ЛЮДИ МУЖЕСТВА», который Ольга задумала и подготовила к печати, уже сама будучи смертельно больной и зная о своей скорой неминуемой кончине. В этой, по характеру своему во-многом печальной и одновременно оптимистичной книге, под одной обложкой были собраны поэтические и прозаические произведения наших соотечественников-инвалидов.
Есть в немалом поэтическом наследии Ольги Бешенковской особо дорогое мне четверостишие, которые, по-моему, как нельзя лучше раскрывает, что было для неё Поэзия, и кем в отечественной литературе стала она сама. Называется это коротенькое по форме и внешне даже шутливое стихотворение: «ОТВЕТ ОДНОЙ УВАЖАЕМОЙ ПРЕСС-СЛУЖБЕ НА ЗАМАНЧИВОЕ ПРЕДЛОЖЕНИЕ», а далее:
Не лучи люблю я, а излучины
с их подводным, чуть дрожащим светом.
Не была я винтиком закрученным. —
Мне ли быть раскрученным поэтом?..
Вот этот «дрожащий свет» прекрасного стиха Ольги Бешенковской светил мне все годы нашей совместной жизни. Так же нежно светит он и сейчас. И так будет всегда, пока глаза мои смогут всё то прекрасное, что вышло из-под её пера, читать, а память – благодарно вспоминать каждое мгновение жизни с этой прекрасной женщиной и матерью моего сына…
СТИХИ ОЛЬГИ БЕШЕНКОВСКОЙ
Чуть-чуть незавершённости, чуть-чуть…
х х х
Чуть-чуть незавершённости, чуть-чуть…
Продлись, изнеможение отлива…
И прожитым взволнованная грудь
Сравняется с землёй неторопливо.
Так нежные и властные толчки,
Пронзая всю, всё выше отдаются –
До слёз… До звёзд…
И замерли смычки…
А звуки тают, тлеют… Остаются.
Чуть-чуть незавершённости – ну хоть
На выдох – как в берёзовом наброске
И в строчке, что нашёптывал Господь
Сквозь облачко потухшей папироски…
Я так боюсь, что этого лишись –
И всё, что строим или произносим,
Теряет смысл.
Пусть убывает жизнь
Как близость, как поэзия и осень…
И в чём её пронзительная суть:
В слияньи или в трепете разлуки?
Чуть-чуть незавершённости, чуть-чуть,
Над пропастью
выпрастывая
руки…
Что поделаешь, мы не бессмертны…
* * *
Что поделаешь, мы не бессмертны,
не бессменны, не пали с небес…
И судьбы голубые конверты
получаем с доплатой и без.
И теперь, в ожиданье итога,
усмехнусь, посмотрев на часы,
что грехи в бухгалтерии Бога
нерадиво кладут на весы…
08. 12. 05
Ничего не изменят слова…
х х х
Ничего не изменят слова,
Ничего не заменят,
Промелькнут как листва, как плотва,
Как дожди и знаменья.
Не подымут усопших из недр,
Беспробудных с перины.
Скрипка нищего – пляшущий нерв,
Стеарин, мандарины…
Звуки, запахи, праздник в стекле –
Бесприютному детству.
На крылечке – мечта о крыле:
Ниже – некуда деться.
В дом сирот, в оболваненный класс,
Под хмельком — под солдата…
Наше время, увы, не для нас.
Не для нас и «когда-то».
Разве строки – глазам и губам,
Поглощающим ужин?
Не улягутся шпалами в БАМ,
И никто им не нужен.
Но легка ради них-то одних
Эта крестная мука.
Разве что-нибудь нужно от них,
Кроме света и звука…
И невский берег, звонкий, каменистый…
х х х
И невский берег, звонкий, каменистый,
И клавесин трамвайной колеи,
Плакат, зовущий к далям коммунизма,
Антенн, тугих и гибких, ковыли.
Весь этот город с фосфором фонтанов,
Свободой над решёткою моста –
Игра теней и вымысел фантаста,
И ремесло, и музыка с листа –
Весь этот город хочет быть любимым,
Озвученным, проявленным до звёзд
Не снизошедшим к шпилям и рубинам,
Светящих, чтобы кто-нибудь дорос,
Дополз, добрался, кожу обдирая,
Дошёл до ручки двери во всегда
По дождевой насмешливой дюрали
Над всеми, кто храпел и восседал.
Ну, выйдем в свет, ну, даже в люди выйдем –
Зайдём в тупик и вылетим в проём…
Как говорится, поживём – увидим,
А не увидим – всё же поживём.
Кто же мы — избранники твои…
х х х
Кто же мы: избранники твои?
Хмурые насильники, бумага?
Жертвы, разметавшиеся наго?
Путники – хозяйка, напои?
Мальчика прыщавого порок?
Юность в платоническом порыве –
Ссохлись губы в солнечном поливе,
И разоблачается пророк
В продавца копеечной воды?
Кто же мы: жрецы или обжоры?
Ухажёры?
Бледные стажёры?
Перед смертью — брови наведи.
Мотыльки в пуантах у зеркал?
Чада богородицы?
Исчадья?
Чудеса безгрешного зачатья
Или грех, где Бог не отыскал?..
Из всех забав лишь смерть и стоит свеч…
х х х
Из всех забав лишь смерть и стоит свеч.
Вернёмся в мир, откуда вытекали.
Река не знала, где ей должно течь, —
И деревом взошла по вертикали.
От страха ошалевшие мальки,
Вцепившись в рукава её, висели.
И кто лежал – смотрел из-под руки,
Как жизнь течёт, справляя новоселье…
Всех книг не перечесть…
х х х
Всех книг не перечесть – и вовсе не читаю.
И времени не жаль, как племени – Китаю:
Секунд наклонный бег
под стрелкой-ружьецом
Смотрю не глядя, как массовку на экране…
И если б на окне топорщились герани —
Скользила бы по ним гостиничным лицом.
Сама не напоив, не выселив к соседке, —
Пускай себе цветут, крахмальные наседки…
Нетрудно всё как до и после сохранить
На свете – где на миг, куда в командировку:
Занять и показать словесную сноровку,
Ребёнка воспитать,
друзей похоронить.
Другие клюйте чай и яйца колупайте
На должности «жилец, клиент и покупатель» –
Закончены дела, подписан документ.
Конфеткой под язык –
прохладу валидола,
В окошке – облака и рядышком – «Спидола»,
И взлётный крен земли –
последний монумент…
Вот и кончились праздники наши…
х х х
Вот и кончились праздники наши,
Фейерверки дождя и травы…
С благосклонной усмешкой монаршей
Солнце к нам не склонит головы.
Паралич как вблизи пьедестала:
Тронься – сдует, и дуло – «иди!»…
Словно в доме кого-то не стало,
Стало пусто и гулко в груди.
Быть виноватой и любимой…
х х х
Быть виноватой и любимой
Приятней, чем наоборот.
И терпкой клятвою – рябиной
Терпенье связывает рот.
Перебродить – переболится
Душа подранком и птенцом.
И не смущать родные лица
Далёким, в сущности, лицом.
Бледнеть в оплывшем освещеньи
С такой тоской наедине —
Как сквозь священника прощенья
Просить у дерева в окне…
Сияй, луна, щекой помята.
Шепну, сползая в аноним:
Как внятно всё и непонятно
На этом свете и за ним…
Какая роскошь в наши дни…
х х х
Какая роскошь в наши дни:
Без дела как без тела
Брести на дальние огни,
Куда душа глядела,
Куда внутри себя идём,
Когда пути не гладки,
В прошитой ветром и дождём
Клеёнчатой крылатке.
И будь что будет впереди,
И мерять расстоянья
Созвучьям всюду и в груди
Осеннего сиянья.
По городам ли, по годам
С пометкой «прибыл – выбыл»…
Спасибо, деревце-Адам,
За рёбрышки на выбор,
Но я – уже, но я сама
Законченность скелета!
И все дымы — мои дома,
И с плеч стекает Лета.
Который век меняю вид,
Захлёбываясь небом –
И ничего не удивит
В столетии нелепом:
Ни ограниченность реки
Помпезностью гранита,
Ни вдоль гранита дураки,
Как будто кто хранит их;
Ни даже тот, кого люблю,
Наивно искушая…
Эпоха сводится к нулю,
Когда судьба большая,
Когда сплетаются в крови
Тельца из миллионов:
Ассимиляция любви –
Борьба хамелеонов
За жизнь бессмертную свою
Во цвете поколений.
Который век вот так стою
Под знаком бакалеи…
И водку пить, и как-нибудь
До хаты добираться…
Ты, верно, помнишь этот путь,
Беспутный брат Гораций?
Взводить будильник на рассвет –
Замедленная мина…
Мы с Вами, кажется, в родстве,
Камея у камина –
Заслонка медная в печи
И в памяти чеканка…
И взрыв! И вспыхнула в ночи
Подорванная танка…
Японский бог, пора вставать,
За труд сизифов браться.
Скрипит прокрустова кровать,
Изложенная вкратце…
Пора, и силюсь, и могу,
Запрыгивая в джинсы,
На сером невском берегу
В косяк джинсовых вжиться,
И, как сограждане хотят
В печатях голубиных,
Стихи – непрошенных котят
Топить в своих глубинах,
И, как сама того хочу,
Не взвиться и не топать –
Скользить по узкому лучу,
Неузнанная в толпах.
Но веной скрытая любовь –
Не памятью в пожитках.
Клочок её – листок любой
В трепещущих прожилках.
Какая пища сердцу и уму…
х х х
Какая пища сердцу и уму:
Врачи, себе привившие чуму,
Ну как вам умирается, коллеги?
Температура падает, поди,
А пульс частит? И молния в груди –
Пророк пролётом выронил с телеги.
Зигзагом – ожидание звонка.
(Как будто в локте согнута рука
У телефона). Голову на плаху,
На трубку, то есть. Слушайся, перо.
Ещё изломы – вывеска метро.
И многоточье – будто кот наплакал.
Всё совпадает. Всё как у людей.
Пора созвать консилиум идей
И начинать активное леченье.
Эксперимент идёт на высоте
Аэрофлота. Все уже не те.
И налицо взаимное влеченье
К бумаге, к лампе, комнате пустой.
О чём же так сутулиться? Постой,
Недолог миг сломаться на перилах…
Каких чудес ты, собственно, ждала,
Да и зачем? Ждут каждого дела.
И всех судьба к столам приговорила.
Не важно, что нашёл и потерял,
Когда резцу диктует матерьял,
Поступку – слово, мастеру – натура.
Так Модильяни, верно, рисовал
В своём углу ахматовский овал:
Диван – в намёк, и в небо – кубатура…
Как лучезарен солнца колобок,
Улыбок встречных пряничный лубок,
Но прочим всем и семьям на подарки,
Бледны (И сколько к чаю ни зови –
Усну в лаборатории любви),
Друг другу мы – Лауры и Петрарки.
Покуда в лампе светится вольфрам,
От снисхожденья к людям и мирам
Не откажусь в припадке наркомана.
Забвенья нет. Но поискам виной
Не фармацевт – сознательно больной.
(Избави Бог пилюль самообмана).
И если грудь срывается с петель,
Восторгом ветра, страхами потерь
Пронзает и пронизывает клетку,
Не опьянят ни водка, ни коньяк.
Обдаст внезапной свежестью сквозняк –
И хорошо. Случается, но редко.
Благословен бесплатный, дорогой
Весь мир: и трезвый взгляд на алкоголь,
И – закачаться – воздух, состоящий
Из виноградных атомов, насквозь
Просвеченных; и скальпель, и наркоз,
И человек – дотронься – настоящий:
Живой, но стисни зубы и молчи…
И над собой подбрасывай мячи!
Падёт к подножью дутая резина.
А улетит – высокого пути!
Где по земле приходится идти,
Чуть-чуть над ней, глаза до звёзд разинув…
Благословен весь этот бред и чад,
Где дважды в жизни всё-таки кричат:
Рожая и рождаясь. – Только в жутких
Мучениях, прекрасных потому,
Что не подвластны веку и уму;
И по-солдатски стонут в промежутках.
Благословен последний день войны
С собой, с судьбой, с прострелами вины.
И что там дальше, «вира» или «майна», —
Вздымая грудью холод покрывал,
Иван Петрович Павлов диктовал:
«Дружок, пишите: смерть идёт нормально,
Смерть по моей теории идёт…»
Петербург окружён Ленинградом…
х х х
Петербург окружён Ленинградом
Как собор кафедральный
Госпитальным чахоточным садом.
Листья… Выдернул ветер страницы Писанья
Или скомкал анамнез?
О, венозный орган
и в пробирках анализ…
Сплетено.
Проводки разноцветные наши
Носим в корпусе, сгорбясь.
Мы преемники Звука,
Приёмники каши,
Передатчики скорби – с…
С театральной рефлексией, задней приставкой,
Чтоб не слишком трагично…
Привставая над сучкой, в трясучке не гавкай,
Дурачок, — нелогично.
Ты почуял, что сложится благоприятно
Сей текущий момент, а
После этого, знаешь, облаивать пятна…
Слабость интеллигента.
Подзаборная встрёпанность где,
Независимость нюха
От хозяйской похлёбки?
К еде
Тяготение брюха.
Я тебя раскормила,
простишь ли
За порчу породы?
Кобеляж по режиму и в дышле
На лоне природы.
Неосознанность каторжной мести:
На одном поводке мы
Прогуляемся вместе
До покуда иссякнувшей темы…
Но зашли далеко мы,
Глухие, по улицам гулким.
К пиву, вместо саркомы, —
Пристрастие к длинным прогулкам.
Ты целуешь следы незнакомой собачки…
(Как ты сентиментален)
Я тяну фимиам из пустеющей пачки,
Пальцы – в пятнах подпалин.
Саботаж? Но к чему?
Вакханалии? К чёрту.
И тем паче – возвраты
К той печальной черте,
атавизму,
отсчёту…
Укатали развраты:
Эта целостность мира, что передовица,
Не касаясь, долбила.
И зарплата текла, и течёт…
Удавиться?
Будет. Было…
Будь что будет.
До Бога,
Как до Петербурга блудить Ленинградом, —
Заблуждаться судьбою…
До порога
Святого Собора – ощипанным садом,
Где обёртки от вафель,
Газетные клочья – по щиколотку.
Поскользнуться о кафель,
Но – ищи колокол…
ищи колокол…
ищи колокол
