Аморалка, растление и подрыв устоев социализма, или Болгарско-французское грехопадение будущего израильского доктора
Как же здорово было выбраться за пределы нашей необъятной советской Родины!
Пусть и всего-то в ближайшую соцстрану.
Ну, ту самую, про которую говорили:
"Курица — не птица, Болгария — не заграница!"
Ага, конечно!
Для нас это была ещё как заграница!
Подписывайтесь на телеграм-канал журнала "ИсраГео"!
Да, её называли "шестнадцатой республикой СССР" — но всё равно там было ощущение настоящего чуда.
Люди другие, обычаи иные, даже море вроде то же самое — Чёрное, но почему-то прозрачнее и приветливее. У нас оно больше походило на соседа-алкаша: бурчит, злится и всегда чем-то недовольно.
Я, второкурсник, вырвавшийся на свободу, сиял от счастья, как лампочка Ильича в социалистическом раю.
Наша тургруппа, составленная по прихоти советской власти из медиков и железнодорожников, ехала не только развлекаться.
Кроме осмотра достопримечательностей, нам предстояла еще и "смычка" с болгарскими коллегами — для укрепления трудовых взаимоотношений с братским народом.
Это извращённое словечко — смычка — было ходовым и знаковым в нашей стране, но в моём воображении тут же возникала непристойная картинка из запрещенной "Камасутры".
Что-то этакое… акробатически-эквилибристское.
Очень трудновыполнимое…
Мы объездили практически всю страну.
Спонсорами нашего хорошего настроения, как сейчас принято говорить, выступали болгарское бренди "Слынчев бряг" и испанские маслины, фаршированные свежим миндалём.
Два в одном: выпил — закусил, и как будто жизнь уже удалась.
А уж когда мы добрались до курорта Златни пясъци — веселье стало зашкаливать за красную черту…
Разумеется, в составе группы имелся свой штатный КГБшник — для поддержания морали и чтобы никто, не дай бог, не сбежал через ближайшие кусты в Турцию или Грецию.
Он числился "инкогнито".
Но инкогнито его держалось примерно до первой бутылки.
На второй день все уже знали: это Степан Иванович Скоропяд.
К нашему счастью, Степан Иванович особых проблем не создавал — пребывал в состоянии постоянного алкогольного дзена.
Он даже на пляже умудрялся наклюкаться полюбившейся ему местной "ракией" до такой кондиции, что казался почти ископаемой достопримечательностью.
Дошло до того, что внутри группы пришлось составить график дежурств: кто сегодня дотащит Родину в лице Скоропяда до гостиницы.
Народ относился к этому ответственно, даже романтически: ведь не каждый день удаётся поработать на "ум, честь и совесть нашей эпохи".
Но так как все хорошее имеет общеизвестную тенденцию рано или поздно заканчиваться, наступили последние денечки нашего отдыха.
Организаторы решили: надо красиво попрощаться.
И устроили нам банкет в "фольклорном ресторане" прямо на берегу Чёрного моря.
Ну, почти на берегу… потому что между морем и рестораном почему-то затесалась автоматическая бензозаправка. Видимо, чтоб туристы могли не только заправить организм вином, но и машину — бензином.
Сам ресторан выглядел как суровое, аскетическое здание из бетона, видимо для некоей непонятной маскировки.
Зато внутри все было облицовано деревянными панелями, стилизованными под внутреннее убранство болгарской избы.
Весь персонал, включая местный этнический ансамбль песни и пляски, разодетый в национальные костюмы, прямо искрился от любви и радушия, словно им обещали выдать зарплату не левами, а долларами.
Длинные столы ломились от яств: закуски, мясо, овощи, сыр, различные похлебки и супы — все, щедро приправленное местными специями и соусами.
Услужливые официанты бесшумно меняли быстро пустеющие кувшины красного и белого вина, а также бутылки с "ракией".
Это был серьезный тактический промах принимающей стороны.
Наши назюзюкались по полной уже к первой перемене блюд.
В какой-то момент я понял: если не выйду на перекур и не проветрю голову, то банкет для меня закончится не фольклором, а немедленной реанимацией.
За мной, как будто ждали сигнала, сразу потянулись такие же жертвы обильных возлияний.
В результате на крыльцо нас вышло человек восемь.
Мягкий морской бриз шевелил мои волосы, в голове постепенно стало светлеть, и даже показалось, что я снова способен различать горизонт…
Вдруг где-то в отдалении, на трассе, раздался низкий гул, выделяющийся даже среди общего шума автомобилей.
Он нарастал, приближался, и, наконец, на соседнюю заправку вкатился черный хромированный мотоцикл.
На его баке красовалось гордое название "Kawasaki".
Такие до этого я видел только в кино или в иностранных журналах…
Но внимание наше приковано было не к мотоциклу.
Эпицентр вселенского потрясения — это была Всадница.
На фоне бензоколонки и серого фольклорного вечерка она выглядела как инопланетянка, случайно заехавшая заправиться перед покорением Марса.
Вся ее тоненькая фигурка была обтянута черной кожей. Блестящий комбинезон, переливающийся в свете фонарей, с бесконечной змейкой "молнии", начинающейся на шее, и заканчивающейся… гм… где-то внизу.
Из-под глухо закрытого шлема с зеркальным забралом выбивалась длинная волна волос, спускающихся до лопаток.
Она казалась порождением наших буйных пьяных фантазий.
Всё вокруг — фонари, море, даже заправка, как декорации в голливудском боевике, доводили картинку до идеала.
Девушка грациозно соскочила со своего железного коня, и одним движением сбросила шлем.
Чтобы привести себя в порядок, она откинулась назад и, мотнув изящной головкой, двумя руками расправила свою прическу.
Мы стояли на ступеньках, как музейные экспонаты, парализованные восторгом.
Время замерло, и все ее движения казались замедленной съемкой какого-то рекламного ролика.
Кто-то в нашей компании всхлипнул, другой застонал, третий зачем-то перекрестился, а у агента Скоропяда непрезентабельно потекла наружу слюна.
Девушка, видимо почувствовав буравящие ее взгляды, обернулась и, слегка наклонив голову, приветственно помахала нам ладошкой.
Не знаю, что со мной произошло, но я, как моряк на голос сирен, не отдавая себе отчет, двинулся в ее сторону.
Меня тянуло к ней как каким-то сверхмощным магнитом.
— Good evening! — медленно, изумляясь своей дерзости, сказал я. — You are beautiful!
Девушка радостно засмеялась.
Вблизи она казалась самим совершенством: длинные гладкие каштановые волосы ниспадали на плечи, аквамариновые глазки задорно смотрели на меня с каким-то внутренним вызовом.
Я даже успел рассмотреть мелкую россыпь веснушек по краям слегка вздёрнутого носика.
А когда она улыбнулась, обнажив идеально ровные и белые зубки — я понял, что пропал и готов следовать за ней хоть на край света.
Даже под угрозой последующего расстрела в подвалах Лубянки…
Она что-то ответила — и я, к собственному ужасу и восторгу, понял: это французский!
Господи… впервые в жизни я разговаривал с живой француженкой!
Причём не абы какой, а такой, будто кто-то взял Изабель Аджани, Мишель Мерсье и Катрин Денев, перемешал в шейкере и выдал улучшенную версию без брака и дефектов.
Но тут выяснилась одна маленькая загвоздка: она не знала английского.
Совсем.
А моё знание французского состояло из трёх с половиной слов: Bonjour, Merci, Au revoir.
Ах да!
И ещё — благодаря Боярскому — гордое "А la guerre comme а la guerre!"
Но как-то не тянуло вставлять это в романтический диалог.
Представьте: она говорит о закатах и мечтах, а я ей бодро: "На войне как на войне!"
И жду, пока заскрипит потёртое седло…
Чаровница между тем заливала бензин в свой блестящий "Кавасаки" и весело тараторила, словно я прекрасно её понимаю.
Она улыбалась, жестикулировала, смеялась, а я стоял перед ней с выражением лица представителя племени Мумбо-Юмбо, к которому вдруг приплыли испанские конкистадоры…
Её, похоже, это нисколько не смущало.
Наоборот — она болтала всё быстрее, а я кивал всё энергичнее, надеясь, что хотя бы внешне напоминаю культурного собеседника.
Мне, несмотря на дикое смущение, хотелось, чтобы эти минуты длились вечно.
Я понимал, что сейчас она оседлает свой мотоцикл и умчит навсегда из моей жизни в какую-то свою, мне неизвестную и непонятную…
Но тут произошло невероятное.
Уже закрыв бензобак, она подмигнула мне и весело похлопала ладошкой по сидению.
Я онемел.
Девушка явно приглашала меня прокатиться.
Такого поворота я даже в самых пьяных грёзах не воображал!
Она настойчиво повторила жест и что-то весело сказала. По интонации — очень похожее на наше "живём один раз".
Затем нахлобучила шлем и села в седло… вся такая "богиня скорости".
Меня подбросило, как пружину.
Внутри вопил здравый смысл: "Ты что творишь, дурак?!" — но тело уже прыгнуло на сиденье позади.
Я попытался сохранить целомудрие: откинулся чуть назад, как вежливый пассажир такси.
Но она что-то крикнула сквозь шлем и своими изящными руками взяла мои — и крепко прижала их к своему животу.
Сообщение было ясное: "Держись, парень. И молись!"
Она медленно отъехала от колонки, нарочито эффектно сделала круг перед рестораном… и тут я увидел свою группу.
Картина — как "Последний день Помпеи" Брюллова.
Рот до пола, глаза стеклянные, лица искажены смесью ужаса, обиды и чёрной зависти.
Скоропяда, кажется, прямо скрутило от недоумения…
— Я только кружок и вернусь! — отчаянно заорал я, размахивая рукой.
И тут "Кавасаки" стартанул…
Нас вынесло на трассу, как пробку из бутылки шампанского.
Фонари, деревья, машины — всё слилось в одну сплошную световую змейку.
Я впервые в жизни ехал на мотоцикле, и было… честно говоря, страшновато. Настолько, что я вспомнил все молитвы, которые знал.
Но чем быстрее мы мчались, тем крепче я прижимался к девушке, как утопающий к спасательному кругу.
Щекой я уткнулся в её кожаную спину, и впервые понял: натуральная кожа — это не просто материал, это чувство.
Её волосы развевались, хлестали меня по лицу, пытались залезть в рот и уши.
Но, несмотря на это, меня накрыл чистый щенячий восторг.
Луна висела в небе, справа шумело море, огоньки редких кафе мигали нам навстречу…
А моя богиня скорости, слегка наклонившись вперёд, уверенно везла нас прямиком к горизонту.
Я впервые в жизни почувствовал: вот он — настоящий романтизм!
Через минут пятнадцать этой бешеной гонки, мы вкатили на территорию какого-то кемпинга.
"Ого, принцесса умыкнула дракона в свой замок!" — взволновано подумал я.
Девушка осторожно разжала мои руки, и, засмеявшись, что-то сказала. До меня дошло, что от страха мои объятья сместились немножко… наверх, и я едва не раздавил ее.
Потом, сняв свой шлем, она помогла мне сползти на землю, и тут я понял, что чувствовали мушкетеры, проведя день в седле. Фраза "ноги колесом" приобрела живую иллюстрацию в моем лице.
И вдруг меня осенило — я же даже имени её не знаю!
— What’s your name, красавица? – спросил я. — I’m Vadim! — для надежности я постучал себя в грудь.
Она улыбнулась и коротко ответила:
— Mia!
О, это показалось мне таким милым, ведь я ждал чего-то вроде Жозефин, Жаклин, Колетт, или, на худой конец, Сюзанн…
Миа, смеясь, попыталась пригладить мне прическу — от встречного ветра мои волосы встали дыбом.
Вид у нее при этом был такой трогательный и немного смущенный.
Я не выдержал и, поддавшись внезапному импульсу, обнял ее и… поцеловал.
Сначала коротко, потом долго.
Она умопомрачительно пахла ветром, морем, бензином и кожей. И еще остатками какого-то неуловимого парфюма.
"Вот он, запах счастья!" — подумал я…
Мы стояли, обнявшись, прямо на стоянке, самозабвенно целовались и никак не могли отлепиться друг от друга.
Потом она решительно взяла меня за руку и повела в свой номер.
Там царил небольшой хаос — явно никто не собирался устраивать приём гостей.
Миа, покраснев, кинулась прятать разбросанные трусики и маечки, словно я мог запросто устроить ревизию ее гардероба.
Я же деликатно уставился на стол.
Там стояла открытая бутылка красного вина, опустошённая на треть, и валялись пакетики чипсов и непонятной еды, которые, вероятно, пережили несколько вечеринок.
Бокалов нигде не наблюдалось.
Миа подошла ко мне сзади и обняла.
Мы стали пить вино прямо из бутылки, прерываясь только на поцелуи.
Она мне что-то рассказывала, я почти ничего не понимал, но по ней было видно, что она расстроена.
Произошло нечто драматическое в ее жизни, что явно читалось по ее лицу.
Я понимал: я для неё всего лишь случайный попутчик, отдушина на один вечер.
Ну и пусть.
Мне было всё равно — лишь бы ещё немного побыть рядом…
Затем она мягко отправила меня в душ.
Честно говоря, я был не против — после нашей безумной гонки чувствовал себя так, будто меня протащили по асфальту километров двадцать.
Стоя под горячими струями, я лихорадочно размышлял.
Ситуация была двусмысленная…
Как мне выйти из душа? Голым? В полотенце? Надеть джинсы? Одеться полностью?
Все мои сомнения растворила сама Миа: она вошла ко мне в душевую кабину — тихо, как тень, обнажённая и прекрасная — воплощённый ответ на все вопросы, которые я боялся задать…
…Этой ночью мы почти не спали.
Точнее, она иногда тихо засыпала, устав от дороги и всего остального… а я упрямо щипал себя за руку, лишь бы не сомкнуть глаза.
Я боялся упустить даже секунду.
Запоминал её дыхание, её запах, её веснушки — как россыпь утренних звёзд.
Запоминал, как во сне она слегка морщит носик, словно спорит с невидимым собеседником.
Запоминал её белую, почти прозрачную кожу, в которой отражался лунный свет.
Это было не просто желание, не просто близость. Это было нечто гораздо большее для нас обоих.
И в какой-то момент в голове всплыло одно простое французское слово, понятное всем — l’amour. Любовь.
У меня этот лямур случился… хотя я его не звал и не ждал.
А еще я думал о том, что жизнь — крайне несправедливая штука.
Вот я встретил девушку, которая могла быть любовью всей моей жизни, но мы точно никогда не будем вместе. Разные системы, разные страны, разные языки.…
Одна ночь — и это все, что нам суждено.
И всё, что останется у меня, — это память.
О её слезах, появившихся неожиданно, как дождь среди ясного неба.
О её горячем шёпоте всяких незнакомых мне слов, которые я не понимал, но чувствовал каждой клеточкой.
О её смехе, её вскриках, её дыхании…
Это было не о теле.
Это было о том, что называется словом, которое мы оба знали, даже если произносили его по-разному…
На рассвете я очнулся.
Сегодня мы уезжали, и мне было необходимо вернуться в гостиницу.
Я уже было собрался разбудить Мию, но тут обнаружил, что она не спит, а внимательно, запоминая, рассматривает меня.
Она что-то прошептала, тяжело вздохнула и прильнула ко мне.
А я, чётко понимая, что это в последний раз, вдыхал аромат ее волос.
Мы оба одновременно осознали: все, наше время вышло…
Когда мы подкатили к входу в гостиницу, "Кавасаки" рычал так грозно, что на улицу высыпала вся наша группа.
Казалось, они и не ложились спать, а только гадали, вернусь я или нет.
Но правда оказалась прозаичней: бодрствовал один лишь товарищ Скоропяд.
За ночь он выкурил полблока "Родопи" и в голове своей успел проиграть двадцать семь вариантов трибунала за измену Родине.
На некоторых из них я уже даже успел получить вышку.
Поэтому едва мы с Мией простились, Скоропяд кинулся ко мне, как прокурор на главного обвиняемого:
— Всё, пиздец, студент! Каюк! Пиши — пропало! Связь с капиталисткой, да ещё за границей! Аморалка, растление и подрыв устоев социализма!
Он захлёбывался от праведной ярости и никотинового кашля, а я стоял, глядя вслед исчезающему за поворотом мотоциклу, и думал, что он увозит с собой не только свою Всадницу, но и моё сердце.
Скоропяд все бесновался рядом со мной, и сквозь его яростный партийный гнев явственно проглядывала … банальная зависть.
И тут меня прорвало.
Я выдал, что пришло первое в голову:
— Всё в порядке, никакой аморалки! Это моя невеста! Дочь французских коммунистов! Мы познакомились ещё в "Артеке"… — от страха меня несло не хуже, чем мотоцикл по трассе. — Я на ней женюсь! Она приедет к нам, в Советский Союз!
Скоропяд прищурился, как следователь на допросе:
— В "Артеке", говоришь? А фамилия её как?
И я, не раздумывая, ляпнул:
— Миа… Миа… ну… Миа Гюго!
В группе раздался дружный ржач, а Скоропяд только злобно выдавил:
— Запишу в рапорт. Пусть потом товарищи разберутся…
Товарищи, к моему счастью, разбираться не стали и мое приключение не стоило мне головы, диплома или каталажки.
А вот память осталась.
О той волшебной ночи, о девушке, словно сошедшей со страниц романа — возникшей ниоткуда и исчезнувшей в никуда.
Даже сейчас, спустя сорок лет, это греет мне душу.
И если немного поднапрячься, я вспоминаю все – и запах, и веснушки, и аквамариновый взгляд, и ощущение счастья.
И благодарю Судьбу за эту случайную встречу…
