Юрий Динабург: тезка Ньютона, Гёте и Моцарта, подпольный ленинец, узник ГУЛага, философ, правозащитник, блистательный питерский экскурсовод и поэт с "лица необщим выраженьем"
Василий ИВАНОВ
Необычный, нестандартный он был во всём. А увлечений у него было много — и математика, и точные науки, и вопросы мироздания, и, конечно, поэзия, тоже своеобразная.
А ещё он был великолепный (очень многие это отмечают) экскурсовод по Петропавловской крепости.
И как правозащитник он был довольно известен и общался тесно в этом кругу.
Подписывайтесь на телеграм-канал журнала "ИсраГео"!
И что удивительно, что срок при Сталине он получил абсолютно за дело — создание настоящей подпольной социал-демократической организации, пусть и на базе ленинских идей. И срок получил, получается, за дело.
При кровавом уроде срок после войны за такие вещи давали намного меньше, чем в нынешней квазидемократической России.
Юрий (Исаак Вольфганг) Динабург родился в 1928 г. в Киеве.
Отец — еврей Симон Менделевич, мать — немка Ирма Фридриховна Бальтазар.
Двойное имя получил потому что родился в 200-ю годовщину смерти Исаака Ньютона. По настоянию родственников и новорожденному дали имя Исаак. По требованию интеллигентной немецкой бабушки он получил и второе имя Вольфганг (в честь Моцарта и Гёте).
Вот такие нравы тогда были интересные.
Воспитанием Исаака занимались также его русские няни, которые, по семейному преданию, спонтанно переименовали его в Юрия.
Интересно, что начала войны мать разговаривала с ним только по немецки. Говорил ли отец на идише, не знаю.
С 1930 г. семья жила в Челябинске.
"Отец, доцент Челябинского института механизации сельского хозяйства, был осужден и сразу расстрелян в 1937 г. Мать в 1940-х гг. работала на кафедре иностранных языков в одном из вузов, а затем до конца жизни преподавала немецкий язык в Челябинском медицинском институте. В отличие от отца она была высокоидейной убежденной коммунисткой, принципиальным членом партии. На идеологической почве в семье возникали острые конфликты", — пишет Игорь Кузьмин.
В 1945 г. сложился оппозиционно настроенный кружок молодёжи, не заметить который МГБ было трудно.
Его заметили. Самый большой срок из всех — 10 лет — получил Динабург. Считалось, что он создал "теоретическую базу" антисоветской организации, вначале в форме, разработанной им "теории монополии власти на информацию", а позднее в виде "Манифеста идейной коммунистической молодежи".
Отсидел "до звонка" и освободился в 1954 г. из печально знаменитого "Дубровлага".
Вернулся в Челябинск и поступил на историко-филологический факультет педагогического института.
В это время увлекался музыкой, кибернетикой и, конечно, чтением.
После окончания аспирантуры при кафедре логики в Ленинградском университете он принципиально не стал защищать диссертацию. В последующие годы преподавал философию в Пермском политехническом институте, а с 1969 г. перебазировался в Питер.
В Ленинграде и Москве он некоторое время вел богемную жизнь, общался с правозащитниками, философами и искусствоведами (А.Есенин-Вольпин, М.А.Гуковский, Л.Н.Гумилев, А.М.Панченко, Ю.С.Айхенвальд, Г.И.Подъяпольский и др.).
В 1970–1990-х гг. работал старшим библиографом в Библиотеке Академии наук (БАН), экскурсоводом в Государственном музее истории Ленинграда. (И писал книги по истории Ленинграда).
"Его незаконченные труды окружающие воспринимали как "неформат", а у официальных функционеров и академической элиты не вызывали интереса… Научная и литературная продукция Юры оказалась невостребованной. На бумаге опубликован лишь один его текст — "Сайгон", воспоминания о ленинградской кофейне, знаменитой своей публикой", — пишет Кузьмин.
Личность была в питерской литературной среде более чем выдающаяся и запоминающаяся. И как то о ней совсем забыли.
Умер в 2011 г.
А стихи, очень интересные, остались для нас.
***
Для Ахмадуллиной Ахматова могла быть
Уже не образцом и не моделью
В фонетике имен укорененной
А хан Ахмат, когда-то доходивший
Почти до Новгорода Ильменского то есть
Почти до Ингрии, до наших то есть мест
Шахматовских, и просто петербургских
Какие там в шахматовской усадьбе
Могли привидеться-помыслиться поэту
Погибели душе, порочные услады
Вина, страстей и бутафорских дам
Артисток так сказать бестеатральных
Для гастролированья по стране
Пренебрегающих семейным очагом
Да тут еще от генеральши что-то
В Ахматовой привиделось стране
Но генеральшею от акмеизма
Одна Ахматова могла себя явить
***
Нам разблокировать бы эту всю эпоху
К Платонову от Блока перейти бы
Не становись однако задом к ним как Пушкин
Облокотясь на мост Кукушкин встал
К Неве и крепости спиной —
О, милый мой не плюй в колодец
***
Блок связывал с музыкой века
Мозаику различных метафизик
России бог послал явленье Блока
Блок у меня под боком в самый раз
В пятьдесят кило нежнейшей
Женской плоти предстает
В лунном свете ресторана
Из-под Блоковского сна
Этот образ чей-то странный
За бутылкою вина
***
И не надо приписывать мне цинизм —
Только классику я ценю.
***
Трубит горнист-архангел на восходе
Где востекает в небеса лазурь
Подзолоченная горячим солнцем
Что там на небе утром амальгама
В растворе царской водки позолота
Я заново сведу слова в знакомства
Слинявшие за прошлое столетье
Прошу людей начальственного склада
Зажмуриться и скромно удалиться
Прошу почтительно педантов уши
Заткнуть себе, закрыть глаза и выйти
Из чтения, опасного для них
Я заново сведу знакомства ваши
С почти забытым Вами языком
***
Шальная жизнь! Ты полна
Очарований и черных пагуб!
Я, улыбаясь, целую шпагу
Ее блестящее острие
Мне надоело быть темным и мудрым
Хочу быть радостным, звонкокудрым
Твоим веселым юным пажом
Мой разум чёрным пожаром пожжён
Целую рук твоих лепестки —
Твои прозрачные тонкие пальцы
Встречая руки мои — скитальцы
***
Я вижу свет на меня наводимый
Не знаю, кем и не вижу, как
Плыву сквозь волны табачного дыма
На свет твоего маяка
***
Кувшин плавучий крылатый лебедь
К Ана-диомене — как снежная пена
Ана-диомена — как снежная Русь
***
Eheu fugees, Postume, Postume
Labuntur anni nec pietas moram
Мой друг, мой Постум, если достойны мы
Так называться друг другу, достану я
Всенепременно билет и приеду
На днях в Москву к тебе между делом
Поговорить о Мандельштаме
О Коллингвуде и Эллиоте
Но повторю: если мы достойны
Своего былого. О Мандельштаме
Поговорим, как во время оно
Тогда нам некогда было, впрочем
Вникать в совместное наше пристрастье
К собиранью его стихов
Говоря между нами, о Мандельштаме
Разговоры были скорей деловые
Не о его временах Москвошвея
Не о самом о нет, Мандельштаме
Разговор всегда зависал в междутемье
Как он в начале эпохи вшивой
В толпе людей
массового пошиба
Об эпохе, его, как и нас, одолевшей
Надоело думать. Взамен размышлений
Довольно и строчки из Мандельштама
Где мог бы спор разгореться, Гораций?
***
Кинфия, знаменитая поэтесса
Занятая исчислением своих родинок
И мистикой своих анатомических деталей
Кинфия сравнивает себя с Большой Медведицей
С великой Медведицей самого неба
Она подобна области полярной
В том, как вокруг себя вертится
Собой обозначая ось Вселенной
С какой частью неба я сравню тебя, моя Радость
Сравню-ка я тебя с утренним небом
Когда оно прозрачно-голубое
И вот-вот из-за чуть зазубренной линии горизонта
Выставит алую выпуклость солнце
Сравню тебя с осенним небом сероглазым
Оно печально и не лезет взглядам внутрь
Дешевым блеском не шумит
***
Таким стихам хитиновый скафандр
Скелет наружный жестких рифм и строф
Но есть стихи, что с внутренним скелетом
Не для защиты, а для нападенья
Скелет опорный для жестикуляций
Для совершенья энергичных действий
Свой ритм и непреложность сообщая
В мышлении таком господствует химизм
Эмоций
***
Сусальный ангел Блока погибает
(По сути вариация мотива
Уайльдовского — о Счастливом Принце
Скульптурном мученике) : красота
Спасенью мира может послужить
Лишь побуждая оберечь ее саму
От мародерства, зависти и злобы
***
У нас Вальпургиева ночь — пурга и бесы
Несутся вскачь они, ни зги не видно,
Метель по окнам снегом бьет наотмашь
Как за кисейной белизной пространства
Другие непроглядные, таятся
***
C тех пор как Пастернак раскладывал пасьянс
Словесности — слова различной масти
Перемешались в речевой нужде
Их надо упорядочить поэту
У них друг к другу разные запреты
Он даже не для красного словца
Многоречив. Он слово гонит к слову
Как игроки — играет наугад
На сочетаньях разнородных слов
Далековатых смыслами друг другу
Как много разных у словес мастей
Я сочетать хочу слова каурой масти
Поэзия — переживанье счастья
Поэзия — взаимная любовь
Души и духа в недрах нашей плоти
Как в райских чащах где-то там в Эдеме
Душа — в звучании, а дух — в значенье
***
Как заросли орешника поспешно
Встают навстречу мне ямбические стопы
Торчат ростки тоски, заострены
Как стрелы Персефоны выступают
Растут из-под земли, из преисподней
Укорами под ноги нам встают
Неосмотрительно в полях воспоминаний
Босой стопой тропу нащупывать, топтать
Нащупывать тропу вслепую в темноте
Ища себе опоры твердой
***
В Метаморфозии, дивной стране интеллекта
Все интересы мои — я ее гражданин, патриот и лазутчик
От Зазеркальской монархии в здешних краях — соглядатай
С потусторонних созвездий. Созвал нас сюда архидемон
Засланы все мы сюда со злодейских созвездий. Зияют
Ориентирами нам в небосводе далекие звезды
В астронавтических наших скитаньях. Скоты из ковчега
Ноевы спутники нечто подобное знали
Как удавалось все это Овидию и Апулею,
В тех пограничных краях, чьей природы еще не касались
Легкой стопой стиховою- слова человека
***
ПЕСОК ПЕРСЕФОНЫ
Галине Старовойтовой.
Пересыпаешь в царстве Персефоны
В ладонях серенький песок забвенья
Я расскажу тебе — до жути помню все, что
В покинутом по смерти — прежнем мире
Я расскажу, что помнят о тебе
Что подлинная жизнь определила
Страданья наши мерою следов
Размытой в Лете памяти о нас
Платон страшился рассказать о том
На что намеками указывают мифы
Он пощадил нас — в нас еще таится
Иллюзия, что подлиннейший наш
Живейший мир мы населяем ныне
Платон страшился прогневить богов
Признаньем, что уже у Персефоны
По временам, песок пересыпаемый
В ладонях — наша память
Итак, прими ладонями твоими
Пересыпаемый песок, — прими за долю
За результат твоей или какой-то жизни,
Прими песок за образ той структуры,
Которая субстанцией зовется
В движении песчинки — что мгновенья
И постепенно в царстве Персефоны
Ждём возрожденья в новой жизни жесткой
"Прими ладонями моими
Пересыпаемый песок"
***
Поэзия должна быть глуповата
А нынче музы просят только мыслей
Ни дать ни взять опять сова Минервы
Над нами снова машет крыльями — она
Как исполнительница воли божества
На нервы действует наверняка
Длинноволосой птицей-головой
Крылатой головой с плеча Минервы
Она срывается и улетает в полночь
Головотелой птицей волосатой
***
По-человечески ты быть должна собраньем
Анатомических подробностей — ребенок
Вся от гребенок и до нег,
Разученная наизусть соната
Чего ты хочешь от меня сама
И лучше оставайся навсегда
Простым собраньем органов да тканей
***
Я чувствуя себя одетым в мрамор речи
Античной лапидарной. Я свинцом
Весь облачен с немеющим лицом
Я чувствую себя gante du plombe
По мне прошла квадрига и с разбега
Подкована свинцами Гуттенберга
Крылатой конницы о сорока копытах
Десяток оттопыривших крыла
Неистовых пегасов топчут строки
Утоптанный манеж пустых страниц
Гиппопотамы топчут ипподромы
Гоню вниманье как безумную квадригу
Свинцовою дорогой Гуттенберга
***
Ты помнишь как отец Овидия лозой
Старался отучить от сочинительства
С отцом Овидия согласно государство
В суровом воспитании поэтов
Но даже государство не могло
Заставить этаких безумцев прозой
Презренной излагать простые мысли
Для недоразвитого люда
А все поэты козыряют безрассудством
Они впадают в дерзкие юродства
Поэзия — высокое пространство
Для интеллектуальных авантюр
К игре словами
Пройдя пласты пустой породы быта
Добытчик радия, поэт дерзает
Забраться в недра языка, разоблачиться
И в этой семиотике, в которой
История должна вступать в контакт
С архитектоникой всемирного пространства
История над нами громоздится
Как облачный пейзаж. Густеют тучи
Весь горизонт в огне и ясен нестерпимо
Когда какой-нибудь забавник претендует
Изобразить нам золото в лазури
В лазури плещут весла черных лодок
Парит орел на высоте безумной
Над желтизной пустыни многих битв
Парит орел на крутизне смертельной
Двухвесельные лодки эти птицы
Над пустотой чужого бытованья
В пустой голубизне чужого быта
В пустотах памяти голубоватый фон
Контраст к лазури образует желтизна
Вокруг лазурь и золото-пустыня
Их сводит на далеком горизонте
Кинический философ в колпаке
***
Должна ямбическая речь просить прощенья
За слишком легкую походку мысли
Насколько дактиль и анапест тяжелей
Шаги свои чеканят на бегу
Да и вальсировать всегда готовый амфибрахий
Но ты перебиваешь! Друг,
Приди, открой окно! Как небо ясно
Прозрачен воздух, ночь лимоном пахнет
И сторожа кричат протяжно что-то вроде
"Над всей Испанией отличная погода!"
Хотя не здесь, а далеко в Мадриде
Внедренный в дрему южной ночи запах
В Мадриде где-то дремлет интеллект
У нас бессонницей терзаемый, тревогой…
Кончай цитировать все, что давно известно всем
***
Осознаванье совпаденья звуков
Внутри различных слов, уразуменье
Возможности разъять слова на четкий
Набор значений — вдосталь языку
Единородных, как набор из сыновей
И дочерей, — деленье гласных и согласных
Как делят на два пола существа природные
Разъятые чтобы совокупляться
Природа устремляет их друг к другу
Совокупляться в разные слова и предложенья
Такие хоровые секс-обряды
И эротические хороводы
***
Душа поэта из оригиналок
И рада нагишом по свету шляться
Во всех своих округлостях улыбкой
Душа просвечивает, лунный призрак
Улыбка лунная улика в том что
Душа в тебе обращена вовне
К чему-то вроде солнца для нее
Убийственно ей хочется поддаться
Сверкнуть своим бедром и подмигнуть
Пупком или Венериным бугром
Гордясь своей блестящей наготой
Душа омоложеньям предается
И только красотой своей одета
И всюду ищет наготу себе подстать —
Чтоб без хвоста была и лишней шерсти
***
В какой-то песне Блок был назван богом
Покуда я ходил за снегопадом
Взволнованным и юным сумасбродом
Блок не был богом — только дон-Кихотом
Атаковавшим мельницу метелей
Под снежной маской книги Ante-Lucem
Под маской рыцаря Прекрасной Дамы
Прозваньем Смерть
***
Идет борьба воображенья с богом
На бедных кукол наседает скука
Кто б ни был некто нас сюда сославший
Всплыть на поверхности болота ведьмой
Взмыть к небесам при помощи Шекспира
***
Есть чувственность и у самой бумаги
Ее волнует острие пера
Забота архитекторов — мгновенье
Остановить как на весу над бездной
Мы останавливаем взглядом мысли
Передавая буквам и камням
Затихла Смерть, меня застав за стихотворством
И проходили мимо времена
Ей человеческое кое что не чуждо
Какие-то остаточные чувства
Не чужды даже Смерти: как известно
За Стикс не пронести ни стихотворных
Ни прозаических банальных текстов
***
Я вовсе рифмы устранил — они торопят
И вызывают пошлый нетерпеж
Услышать как поэт зарифмовал
Уже прочитанные строки
И если речь действительностью мысли
Должна считаться, то ее напор
Ритмический — уравновесить может
Ту внешнюю медлительность вниманья
Считаться, как изделие природы
Или умелых чьих-то рук. Но образ
Предполагает конструктивность мысли
Как поэтическую доблесть — образ
Как музами взыскуемую доблесть
Поэты могут умирать от жажды
В отсутствии чернил или бумаги
И там, где не на чем писать
Писавшие на стенах казематов
Причудливыми знаками молчаний,
Зимой везде записанной снегами
***
Я пью за те затеи
Которые мы приняли в наследство
От нашей юности. За шарф на шее
Как у Шенье
А Мандельштам на шее ощущал
Отсутствие шарфа, пока петлей
Вийоновской его не захлестнуло
Он зябко в шубу мысленно спешил
В сибирскую — в рукав, хотя бы шапкой
Забиться как-нибудь шершавым ветром, в шубу
От шума по уши
Я не в восторге от своих затей
И не спешу в тот мысленный пейзаж
***
Мы истины о зарожденье мысли
О разных способах мыслезачатья
О наших отношениях к идеям
Стыдимся больше тайн деторожденья
Мистифицируя друг перед другом
Процессы наших игр любовных в мире
Эротика — игры с идеями, Платоном
Лишь бегло упомянутыми, нас
Смущает много больше, чем любые
Примеры скотоложества цариц
Допустим, критских — Пасифай и Лед
Любых химер в эротике страшней
Живая образность совокуплений
Души и духа, интеллекта и природы
Игры с идеями воображенья
В ответ на царственный девический разврат
Цари Эллады и великие герои
Пустились в приключения
***
Не перестанете Вы приставать
Ко мне с допросами
Итак, мой череп, бедный Иорик, обгоняем
Воображением, бежит уже седьмой
Десяток лет — перед самим собой
(Когда себя отождествлять совсем
Своим воображеньем
Такое состязанье пешехода
С его же тенью — тут и там — вблизи подсветок
Вблизи источников ночного освещенья
Внезапно возникающим фантомом
Столь театрально возникая
Со всеми навыками старика Протея
Протей Затейник из таких теней
Хожденье неотступное за тенью
Скользящей впереди на долю шага,
Как речь опережает пониманье
Обыкновенно на полтакта ритма
Толпятся тени-смыслы и оттенки
Значений — произнесенных уже
Движений риторических
Еще по крайней мере в полстопы
Опережает смысл произнесенье
Мы эту ахинею догоняем
Стихи одеты в рифмы словно волны в камень
На самом берегу большого моря
А строфы — словно Каменные Гости
От злости затвердев, ведут себя
Высокомерно — в пору Командорам
Приходят ночью с топотом потом
По темным лестницам классификаций слов и действий
По темным лестницам, среди столпов
Пустынных зал
Так Ахиллесу — с мыслью состязанье
Подобным бегу черепахи перед
Ее преследующим Ахиллесом
