«Нет равнодушных в Сионе», — написал американский писатель Сол Беллоу, побывав в Израиле. Одной из неравнодушных была Инна Винярская (1935, Запорожье – 2014, Иерусалим)
Лея ГРИНБЕРГ
Фото из личного архива
Журналистская профессия подарила мне много прекрасных переживаний. Впечатления от них, подобно облакам в небе, наслаиваются одно на другое, но вместе с тем каждое живет самостоятельной жизнью. Помню серое, подернутое осенней дымкой небо Латвии, ее бесконечные леса и мои длинные поездки для подготовки репортажей и очерков… Раннее утро в поле и запах трав в казахской степи. Я и сегодня вижу эту картину так явственно, будто было это вчера, а не несколько десятилетий назад. Но только здесь, на земле Израиля, моя душа отозвалась на недавно еще незнакомый пейзаж: холмы и горы в свете солнца, беспорядочное нагромождение камней, серебрящиеся на ветру оливы, стада разбежавшихся и сливающихся с цветом камня овец… Только эта страна, встречи с ее людьми и природой, дали толчок к написанию моей первой книги. Но сколько же дорогих мне образов остались вне ее. Подарив книгу Инне Винярской, я написала:
«Вы должны были быть одной из героинь этой книги, но я надеюсь на следующую…»
Не раз мысленно я возвращалась к этим неслучайно вырвавшимся словам, но что-то вновь и вновь уводило меня к другим «героям», зато прошедшие годы лишь добавляли к ее образу какие-то неожиданные детали, и он словно «дозревал» для меня, наполняясь соками жизни. С моих первых израильских лет наши пути часто пересекались. Я встречала Инну почти что «на передовой» — то была постоянная борьба за какой-то новый холм, за рождение нового поселения. И работая на государственной радиостанции «Кол Исраэль», я рассказывала о ней в своих репортажах. На какое-то время мы расставались, чтобы однажды встретиться вновь.
А познакомились мы в Текоа.
Подписывайтесь на телеграм-канал журнала "ИсраГео"!
Текоа… Так когда-то назывался город в колене Йеhуды на границе пустыни. Имя это то промелькнет в древних книгах, то надолго исчезнет. Словно птица в небе пустыни. Вот упомянули Текоа в книге Нехемии. Вернулись евреи из Вавилонии, и жители Текоа помогали восстанавливать Иерусалим. Вот вспомнили его имя в войнах Хасмонеев, потом оно вновь пропало. И вдруг появилось в переписке Бар-Кохбы. А потом действительно исчезло на много веков… Как будто навсегда…
Где-то неподалеку от этих мест пророчествовал Амос. Пас овец и вдруг заговорил вещим языком пророков. И зазвучали в его речах грозные предупреждения о разрушенных домах, от которых останутся одни лишь обломки, о полыни на месте былых жатв, об опустошении. Но сквозь опускающуюся на людей тьму он увидел пробивающийся луч света: «И насажу Я их на земле их, и не будут они сорваны более…» (Амос, 9:15). Эти слова, последние в пророчестве Амоса, выбиты на огромном валуне, который словно бы врос в землю Текоа.
Стоял жаркий летний день. На протяжении всего пути из Иерусалима и до въезда в Текоа мы ехали по выжженной солнцем пустыне. Казалось, эта дорога никогда не кончится. Коричнево-пепельная земля, выгоревшие холмы, серые скалы, рыжие камни. Где-то возникали арабские деревни и быстро оставались позади нас. Голос редкого жилья прорывался лаем собак, криком петуха, блеяньем коз. Иудейская пустыня… Моше видел ее с гор Моава и уже знал, что никогда не пройдет по этой земле. Страна открывалась ему в своей весенней красоте, и он с жадностью и болью всматривался в линии ее гор и холмов, в ее зеленые долины, навсегда унося в памяти ее образ. Мы едем по той самой земле, что видел из своего далека Моше. По ней, обжигаемые солнцем, шли наши праотцы, о ней веками мечтали наши деды и отцы. Она вернулась к нам, земля Йеhуды, надел, полученный им при разделе страны. Когда-то на самом краю пустыни в этом наделе был город Текоа… Прошли тысячелетия, и прежнее имя обрело вторую жизнь…
У поселения были все те же коричнево-рыжие краски, что и у пустыни, над ним все так же нещадно палило солнце, но уже стояли дома и зеленели деревья. Текоа родилось в Суккот 1977 года. Ко времени моего с ним знакомства ему было около пяти лет.
Сегодня это уже история. Еврейские поселения, поднявшиеся на холмах Иудеи и Самарии, трудно пробивались к жизни. Волны той борьбы докатились и до нас. Мы свидетели изгнания из Синая, трагедии Гуш-Катифа, уничтоженных домов Амоны и выкорчеванных бульдозерами форпостов. Но тогда борьба только разгоралась. Движение Гуш-Эмуним («Блок верных») опиралось на идеологию рава Ицхака Йеhуды а-Коэна Кука и требовало от правительства заселения Эрец Исраэль, проникновения вглубь Иудеи и Самарии. «Это исконно наша земля, и мы вернулись», — говорили они.
Инну и Марка Винярских выбросило на гребень волны и произошло это, как уже не раз случалось в их жизни, совершенно случайно. Как-то Марк (все называли его Мафа), возвращаясь домой с работы, присоединился к проходящей в Иерусалиме демонстрации. Движение Гуш-Эмуним выступало против политики правительства и Киссинджера, заявившего, что он заставит Израиль отступить со всех территорий, занятых во время войн 1967 года и Судного дня. Всем было ясно, чью сторону держал этот хитрый дипломат, которого Анвар Садат называл «мой брат Генри». Встреча с Гуш-Эмуним была для Марка случайной, все, что с ними произошло потом, — зрело уже давно, и нужна была лишь искра, чтобы внутренний огонь вырвался наружу. Кто знает, что стоит за случайностью… Может быть, это сама судьба приходит к тебе на помощь, как вещий камень из русской былины, стоявший на распутье, и витязю предстояло выбрать одну из дорог.
Семья Винярских приехала в 1974 году, вскоре после войны Судного дня. Страна трудно залечивала раны, но к боли фронтовых потерь добавились еще и потери в терактах. Они жили в Цфате, когда в Маалоте террористы захватили школьников, приехавших из Цфата на экскурсию. Двадцать детей погибло на месте, один умер позже от ран. Хоронили их на цфатском кладбище, и Марк с Инной были, конечно, среди тех, кто провожал детей в последний путь… Это была и их боль. До сих пор она не может спокойно возвращаться к пережитому в те дни… Цфат, где проходили первые месяцы их израильской жизни, по-прежнему один из ее любимых городов, но самый любимый, конечно, Йерушалаим. Они, одесситы, мечтали жить в Хайфе, там, где море, но экскурсия в Иерусалим решила все. Они стояли на Масличной горе, а внизу, под ними, распростерся город. И сердце само сделало выбор. Я читала стихотворение Инны, посвященное Иерусалиму, и меня поразила глубина ее чувства к этому дорогому и мне городу.
Эти уличные лампы, эти солнечные пятна,
Эти солнечные блики, этих туч осенний бег,
Что играет тьмой и светом, произвольно их тасуя,
Семицветьем украшая, как короною, тебя,
Город мой, Йерушалаим, стен твоих нагроможденье,
Бугенвилии роскошный фиолетовый огонь,
Темно-розовые камни, полосатые маркизы,
И мечети кипарисов среди женственных олив —
Город мой, Йерушалаим, красота твоя живая,
Древняя и молодая, словно греза наяву…
Тогда, в Цфате, они сделали свой выбор. И вот теперь вновь стояли на распутье. Наконец, после репатриации, у них была квартира в Иерусалиме, работа по профессии на заводе в Бейт-Шемеше. Оба инженеры, они принимали участие в изготовлении моторов для самолетов. Жизнь входила в налаженное русло: друзья, такие же, как и они, репатрианты, книги на русском языке, музыка…
«Слишком все гладко», — как-то сказал Мафа в раздумье.
Инна хорошо понимала его. Они обрели Израиль, но настоящей душевной связи с ним не было. Она лишь должна была родиться…
Неожиданная встреча с поселенцами из Гуш-Эмуним сблизила их с израильтянами. Они принимали их взгляды на будущее страны, заселение земель в глубинных районах, рядом с арабскими деревнями, завидовали их решительности и смелости. Но как оставить все, что уже обретено, и броситься в неизвестность? Ведь они уже немолоды. И у них дочь… Все сложилось так, как сложилось, потому что Инна и Мафа во всем были едины: в своей любви к литературе, в своих взглядах на страну, в которой до недавнего времени жили, и вот теперь — на Израиль. И они решились…
Текоа… Нет, им ничего не говорило это имя. Спекшаяся, заросшая сухой травой земля, камни, казалось, навсегда засевшие в ней. Трудно было ходить, невозможно строить. Лишь через год, когда бульдозер расчистил территорию, смогли подготовить строительные площадки. А пока Марк Винярский жил в бараке с солдатами из бригады НАХАЛа — военизированного сельскохозяйственного поселения.
Инна с еще одной женщиной — обе со своими дочерями — устроились в цементном 25-метровом домике. Через несколько месяцев солдат перевели в Самарию, в Текоа остался лишь костяк будущего поселения: две семьи, восемь молодых людей из иешивы рава Ицхака Зильбера и одна девушка. Начали с четкого распределения обязанностей. Инна стала секретарем поселения, Мафа отвечал за техническую часть, и еще была повариха, которая готовила на всех еду. Зарплата Инны и Мафы вместе составляла четверть того, что они получали на заводе.
Секретарь поселения… Пока это был лишь голый холм. Без дорог, электричества, воды, канализации. Все это теперь «висело» на ней. Инна никогда не занималась общественной работой, не была подготовлена к ней, а тут нужно было сразу броситься с головой в воду, еще не зная хорошо иврит, не имея представления о системе снабжения, толком не понимая, кто за что ответственен. Училась на ходу. Постоянно ездила в Иерусалим, стучалась то в одни, то в другие двери. А дверей этих было не счесть: поселенческий отдел Сохнута, министерство строительства, министерство образования, поселенческий совет, районный совет… И еще и еще…
У движения Гуш-Эмуним, едва оно родилось, были свои сторонники и противники. Яростные споры взрывали страницы газет и журналов, вспыхивали на демонстрациях.
«Нет равнодушных в Сионе», — писал Сол Беллоу, побывав в Израиле. Я очень быстро определила свое отношение к поселенцам: всей душой я была с ними. И моя встреча с Текоа и лично с Инной была как бы заранее предопределена. И вот мы встретились. Меня поразила в ней раскованность. Если бы она не говорила по-русски, я бы приняла ее за израильтянку: во всем ее облике было что-то очень израильское… Мне трудно найти этому четкое определение. Она не отличалась сентиментальностью, и ее рассказ о поселении был лишен излишней эмоциональности. О Текоа Инна говорила: «Это была большая дыра, удаленная от Иерусалима, с ужасными дорогами. Первое время, когда мы сюда ехали, казалось, что на край света. Углубляемся в Иудейскую пустыню, проезжаем Бейт-Лехем, арабские деревни и едем, едем… Поначалу было неприятно, но со временем чувство опасности атрофировалось…»
Она водила меня по поселению. Показала прачечную — они закупили оборудование и принимали в стирку белье от нескольких детских интернатов: создавали рабочие места. А как же иначе? Выезжать из Текоа на работу было просто невозможно. Древнее Текоа славилось своими оливками, они шли на масло для Храма. В современном Текоа стали выращивать грибы. Потом, как во времена пророка Амоса, появились свои овцеводы. За ними — свои виноградари…
Из пустыни дул горячий ветер, она вплотную приближалась к пока еще не защищенным зеленью домам… Но в Текоа уже было немало новых людей: присоединилась группа молодежи из Франции, а вскоре — и из Америки. И когда Инна рассказывала о поселении, люди не выражали равнодушия, как бывало прежде, а приезжали знакомиться. Порой она удивлялась своей способности убеждать, принимать неожиданные решения, своим душевным и физическим силам. Она уже не плыла по течению, но создавала что-то видимое, ощутимое: поселение на своей земле, поселение, которое начиналось с нуля. Теперь возникали споры, порой очень серьезные, о характере поселения. Каким ему быть? Инна считала, что оно должно быть смешанным: для религиозных и нерелигиозных, репатриантов и старожилов, молодых и старых. Но был и другой взгляд и немало поводов для споров и ссор. Трудно бывало ночью. Днем — суета, поездки, встречи, постоянная занятость, ночью — тишина. И сон не идет. И мысли не дают покоя. Хочешь их прогнать, а они возвращаются, и ты продолжаешь свой дневной спор… И вдруг накатывается давний страх: выдержим ли, не сошли ли мы с ума на старости лет? Не развалится ли то, что уже с таким трудом создано? Но начинался новый день, она видела небо и горы, и мир вокруг казался ей совсем другим. В нем были тишина и покой, и он дарил ее душе радость. Может быть, в одну из таких минут и написались эти строки:
По утрам тут видно так далёко,
Так бескраен этот божий рай!
На востоке, там, где Иордан,
Складки гор так ярки и так сини,
Море Мертвое блестит как хвост павлиний.
Эх, за что весь этот мир мне Богом дан?
Но продолжение несет в себе и тревожные нотки, отражая всю изменчивость ее душевного состояния.
От предчувствий, от тоски сердечной
Бесконечней дух мой с каждым днем.
Вертится земля — как удержаться?
Надо крепко верить и любить,
И надеяться, и не бояться.
Просто на земле на этой быть.
Та первая встреча — всего лишь страница из жизни Текоа. Сегодня, при виде утопающего в зелени поселения, в котором живет более пятисот семей, с великолепными домами, коттеджами, трудно поверить, что это то самое Текоа, которое начинали недавние тогда репатрианты.
Порою, во время утренней прогулки, я вижу его с лестничной площадки, вознесшей наш район Иерусалима над всей округой. Оно подобно оазису в пустыне: внизу, под нами, арабская деревня ЦурБахер, вдали от нее усеченная вершина Иродиона — земля вокруг серая, безжизненная, а чуть в стороне от Иродиона — чистая яркая зелень. Издали кажется, что это роща, но я знаю, что это два поселения, расположенных близко друг к другу: Текоа и Нокдим.
Наверное рассказ о рождении Нокдим со временем будет звучать как легенда, но в наши дни это просто печальная история о гибели двух молодых людей из Текоа: Эли Прессмана и Давида Розенфельда. Эли погиб в операции «Мир Галилее» в июле 1982 года, в ту же неделю на Иродионе был убит арабом из соседней деревни Давид. После его похорон Инна с группой поселенцев установили напротив Иродиона палатки, Мафа подключил генератор, принесли цистерну с водой и началась борьба за создание поселения. «Сколько вы собираетесь здесь сидеть», — спрашивали Инну журналисты: «Пока на этом месте не встанет поселение», — отвечала она. «Вы захватили частную арабскую землю, — стыдила Инну Лея Цемель, адвокат, не раз защищавшая арабских террористов. «Мы находимся на государственных землях», — спокойно парировала Инна, хорошо зная, что этот участок земли никогда не обрабатывался арабами и не принадлежал им.
Я следила за событиями на новом форпосте, звонила по телефону, спрашивала, как они выносят жару. Инна отвечала: «Держимся… Есть вода, есть туалеты…» Тон ее был неизменно бодр, даже шутлив, хотя, конечно, нетрудно представить себе, каково им сидеть на таком пекле, к тому же не будучи уверенными, что через час не поступит приказ от армии немедленно разогнать их. После семидневного траура к группе присоединились две молодые женщины, две вдовы… И все-таки поселение появилось. Первое его имя, «Эль-Давид», несло память о двух молодых людях, павших, защищая свой дом… Позже назвали «Нокдим» (букв. «скотоводы»). Оно — из пророчества Амоса. И напоминает о пастухе овец, который «получал видения» от Бога и пророчествовал об изгнании и возвращении на эту землю…
…Мы беседовали с Инной и Марком в их новом доме. В уютном светлом салоне центральное место занимала прекрасная библиотека: книги — единственное, что они привезли из России, даже любимый рояль Инны оставили. Мы говорили о том, что было понятно и близко нам троим: о вхождении в совершенно незнакомый мир, который менял многие прежние представления о жизни. То, что совсем недавно казалось главным, неожиданно отодвигалось на второй план. Вот ведь оставили они дом и работу по профессии, потому что прислушались к голосу своей души, которая однажды спросила у них, как спросил Бог у Адама: «Где ты?»
Быть может, только сейчас Инна понимает этот вопрос: «Где ты в своем мире?» Свой мир… Мир души, который нельзя обмануть благополучием. Как-то совсем недавно мы разговаривали о поэзии, и Инна сказала, что стихи рождаются, когда человек внемлет своей душе. Как подсолнух утром поворачивает голову к солнцу, так душа ищет свой свет, чувствует, что приносит ей радость, что ей нужно для полноты ощущения жизни… В их жизнь вошли субботы и праздники, изучение ТАНАХа и Талмуда. Инна хорошо помнит, как освятили синагогу, как внесли свиток Торы, тайно вывезенный из Союза и переданный им равом Ицхаком Зильбером. Изменилось их окружение. Это были люди, составлявшие ядро Гуш-Эмуним. Духовное влияние Рахель Инбар, Дуду Айхенбойма, Муни Бен Ари, Тамар Адлер, профессора Эзры Зоара чувствовалось постоянно. Все они, боровшиеся за заселения Эрец-Исраэль, — Ханан Порат, Зеэв Хевер, Моше Мерхавия, Пинхас Валерштейн, Ури Элицур — помогали становлению Текоа. Они несли на себе всю тяжесть борьбы за создание новых поселений. Эта борьба продолжается и сегодня…
Но глубже понять Инну мне помог образ человека, которого уже нет, и который был ее близким другом.
Вглядываюсь в фотографию Рахель Инбар в статье, посвященной ее памяти. Даже не зная ее биографию, чувствую — она вожак. Высоко поднятая голова, проницательный взгляд, чуть ироничная улыбка. Младшая дочь адмора из Слонима, седьмое поколение в Эрец Исраэль, она приняла решение присоединиться к ЛЕХИ немедленно после той черной субботы 1946 года, когда британские солдаты в городах и кибуцах, устроив облавы и аресты, конфисковали еврейское оружие. Она была публицистом, писателем, поэтом. И немедленно откликалась на то, что происходило в стране. Рахель одна из первых оказалась в центре борьбы за создание новых поселений. Она сплотила людей вокруг будущего поселения Гивон а-Хадаша, Текоа, Баркан. Рахель искала и находила людей своего типа: сильных, энергичных, убежденных в своем праве на эту землю. Такой была Инна. Встреча с Рахель Инбар проявила в ней те черты характера, которые до поры до времени были сокрыты от нее самой, — уверенность в себе и чувство свободы…
Из книги "На родильном камне". Иерусалим, ноябрь 2011
