Жуткие были Бершадского гетто
Матвей ГЕЙЗЕР
Глава из книги «Путешествие в страну Шоа»
Через несколько дней после начала войны, в конце июня 1941 года, стало ясно, что немцы вот-вот придут в Бершадь. Многие панически бежали от предстоящего нашествия, на поездах, на телегах, пешком. Но были и такие, кто добровольно и даже охотно оставались. Сапожник Перец Кушнир простодушно восклицал с торжественной уверенностью:
— Никуда ехать не надо. Я помню немцев на той войне — они не обидят евреев. Да и говорим мы на похожих языках.
Наша семья выехала из Бершади в первые дни июля, совсем налегке, покинув свой обжитой, большой и уютный дом, погрузив на телегу только самое необходимое. Однако в Гайвороне (неподалеку от трагически знаменитого местечка Хощевато — украинской Герники) мы остались без лошади: ее отняли отнюдь не немцы — местные жители. И тогда в телегу стали поочередно впрягаться то дедушка, то отец, а бабушка с мамой и молодой сестрой отца Лизой ее толкали. Единственным пассажиром был я, и, как рассказывают, это доставляло мне огромное удовольствие. Понятно, что далеко так было не уйти, и вскоре над нами уже летали немецкие самолеты.
Порой мне кажется, что и сегодня я слышу их гул. А тогда, в июле 1941-го, немцы догнали нас где-то под Кировоградом и приказали возвращаться назад. До Бершади мы добрались к концу месяца, без телеги и пожиток. Потом, после войны, вспоминая об этом, бабушка всегда повторяла слова моего деда: «Главное, что мы привезли Марика, значит, Бог нас не покинул».
Ко времени нашего возвращения румыны, занявшие по договоренности с Германией территорию между Бугом и Днестром, были уже полноправными хозяевами в Бершади. Нас выселили в гетто, а в дедушкином доме — в доме «жида Гейзера», как сообщалось в объявлении, вывешенном на его же стене, разместили румынскую комендатуру. В гетто мы поселились в доме зубного врача Когана, семья которого успела эвакуироваться. Почему-то мне кажется, что колючую проволоку я впервые увидел и запомнил тогда. Разумеется, такое маловероятно, ибо в ту пору мне едва исполнился год, и все вышесказанное стало мне известно со слов родных.
Читайте в тему:
А теперь о том, что в памяти моей не очень отчетливо.
Кажется, помню, как в гетто хоронили моего отца — он умер от тифа 12 января 1942 года. Спустя много десятилетий, когда я решил написать эту книгу и копался в архивах, то нашел запись, сделанную 9 января 1942-го, то есть за три дня до смерти отца. Это запись полковника М.Э.Некуцэ, приехавшего из Черновиц инспектировать Бершадское гетто, в котором было более 20-ти тысяч людей. Он писал:
«Началась эпидемия сыпного тифа. Есть случаи самоубийств… В Бершади умер от сыпного тифа доктор Лазарь Грейф. Его жена Беатриса покончила с собой…»
Так что, кроме прочего, в гетто «хозяйничали» тиф и отчаяние.
Кажется мне, помню: зима, толпа знакомых и незнакомых людей, плач, крик, причитания… Дедушка поднимает меня над каким-то большим черным ящиком, в котором лежит знакомый мне человек. Я ничего не понимаю, но мне страшно, и я тянусь к бабушке – она рядом, и меня это успокаивает.
В январе 2001 года я был в Израиле и в Кармиэле встретился со своим родственником Гришей Фридманом, тоже узником Бершадского гетто. Он спросил:
— Помнишь отца?
Но Женя Звоницкая, его жена, тут же сказала:
— Как он может помнить, он же был совсем маленьким!
А Гриша хорошо помнил моего папу – Мишу, как он его почему-то назвал, хотя на самом деле отца звали только Мойшеле.
— Перед новым 1942 годом, — рассказывал Гриша, — мы с ним носили доски с мебельной фабрики, чтобы было чем топить печь. Сначала их таскали к нам в подвал, а потом в «долыну» (улица в гетто — М.Г.), где вы жили.
Задумавшись, он вдруг тихо заплакал и с трудом произнес:
— А знаешь, что стало с этими досками? Они пошли папе на гроб!.. На похоронах все причитали: «Мойшеле никого не утруждал при жизни и не хотел утруждать после смерти».
— Помню, — продолжал Гриша, — твоя бабушка Рива стояла у гроба с ребенком на руках и кричала: «Мойшеле, на кого ты оставляешь сына?!» Я все это так помню… — и Гриша замотал головой, словно хотел отогнать мучившую его память.
После этой встречи мне стал сниться сон. В нем я вижу отца живым. Мне трудно судить, насколько его образ близок к реальному, но это ли важно? Главное, я чувствую: вот мой отец, и это придает мне силы.
Выражаем благодарность дочери Матвея Гейзера Марине за предоставленные нашей редакции архивы известного писателя и журналиста, одного из ведущих специалистов по еврейской истории
