О Лавре, варениках и Тарапуньке. Часть 2

ПОЛНОЕ СОБРАНИЕ ВПЕЧАТЛЕНИЙ — 15

Продолжаем публикацию фрагментов из книги "Полное собрание впечатлений" (Сборник впечатлений, встреч и улыбок)

Александр КАНЕВСКИЙ 

Рисунок А.Лебединского

Продолжение. Начало тут.

Окончание главы, публикация которой была начата на прошлой неделе

 

Тимошенко с детства был неистощим на выдумки, находчив, обожал розыгрыши. Однажды, придя на юбилей своего друга, подарка не отдал: вручу за столом. Когда ему дали слово, стал воспевать юбиляра. Потом завершил:

— Человеку с такими достоинствами надо вручать самый дорогой подарок. Вот я и решил подарить тебе самое для меня дорогое!

Сорвал с себя бутафорские усы, которые приклеил вместо собственных, сбритых за час до ужина, и торжественно протянул их юбиляру.

И ещё одна история из его жизни, которая ходила по Киеву, как анекдот.

Он много курил. Когда мы работали над пьесой, выгоняли его на балкон. Однажды заставили пойти к гипнотизёру, чтобы тот отучил его от вредной привычки.

Гипнотизёр усадил пациента в кресло, велел закрыть глаза и стал делать пассы, приговаривая:

— Вы спите… Вы спите… И понимаете, что курить вредно… Курить вредно… И пить вредно…

Тимошенко открыл глаза и попросил:

— Про пить — не надо.

"Потомственный" украинец, он люто ненавидел любой национализм в любых проявлениях, высмеивал его и в жизни, и с эстрады. К одному киевскому деятелю культуры, который того заслуживал, надолго приклеил этикетку: "Национальный по форме, дурак по содержанию". Другому, в фойе гостиницы "Москва", за слово "жид" прилюдно влепил такую оплеуху, что тот свалился на пол.

Не могу не рассказать ещё об одном случае из его жизни.

Однажды, много лет назад, Тимошенко и Березин ехали на Декаду Украинского искусства в Москву. Ехали в штабном вагоне, в который "допускались" только народные артисты, партийные руководители и чиновники высшего ранга. Начало Декады совпало с окончанием студенческих каникул. На какой-то станции к ним в вагон проскользнул студент, "зайцем" возвращавшийся в Москву. Тимошенко приветливо заговорил с ним, вспомнил свой институт, пошутил по поводу вечного студенческого безденежья. Спросил: "Конечно, хочешь есть?" И, не дожидаясь ответа, пошёл в буфет за продуктами. Когда он вернулся, нагруженный пакетами, студента уже не было: по требованию какого-то вельможного чиновника проводник на первой же остановке выдворил "зайца", ехавшего "не по рангу". На Тимошенко страшно было смотреть — это было то состояние, в котором он становился неуправляемым. Довести его до этого могли только обида и несправедливость. Он чуть не выломал дверь купе, где заперся перепуганный чиновник, бился в закрытую дверь и кричал:

— Выйди! Я хочу посмотреть в твои глаза!.. Ведь он же хотел есть!.. Ты выгнал голодного человека!.. Ты молодость свою выгнал!..

Редактор не позволил мне повторить и половины тех эпитетов, которыми он наделил высокопоставленного обидчика. С трудом удалось его успокоить и оттащить от избитой двери. Но с этим чиновником он больше никогда не здоровался, а тот предусмотрительно старался не попадаться ему на глаза.

Конечно, такое его поведение, самобытность и независимость, вызывали злобу у советских и партийных руководителей.

В год, когда Тимошенко и Березину исполнилось по шестьдесят, оба были представлены к почётному званию "Народный артист СССР". Оформленные документы из Укрконцерта пошли по инстанциям и… потерялись. Друзья возмущались, пытались где-то что-то выяснять, протестовать, но Тимошенко потребовал это прекратить:

— У нас уже давно есть самые народные звания: Тарапунька и Штепсель.

На одном из концертов в Закарпатье ему стало плохо. Врачи определили инфаркт. Несколько недель он пролежал в Ужгородской больнице. Но спасти не удалось. В Киев его привезли уже в гробу.

В это время я уже жил в Москве. Узнав о его смерти, помчался в "Советскую Культуру", чтобы поместить некролог. Там все любили Тимошенко, но некролог не опубликовали, объяснив, что не имеют права: поскольку у него нет звания "Народный СССР", а в центральных газетах извещение о смерти " республиканских народных" разрешено помещать только после официального письма от руководства их республик. А такого письма из Украины не было, не спешили. Я позвонил в "Вечёрку", в "Комсомолку", в "Труд" — ответ был тот же: хотим, но не можем.

В этот же день я вылетел на похороны и, вернувшись, сразу помчался в Министерство Культуры ССС, где в это время заседал художественный совет, на котором присутствовали все самые именитые коллеги покойного: Райкин, Миров, Новицкий, Миронова, Менакер… Они не знали, они были поражены этим известием, Райкин даже прослезился: "Юрочка умер!". И только после этого в Московских газетах появились прощальные статьи о Тарапунке.

А в самом Киеве тоже старались не очень афишировать его уход из жизни, чтобы "не создавать ненужный ажиотаж". Но им не удалось провести похороны "шёпотом": к Дому Актёра, где он лежал, подъехать было невозможно: вся улица Большая Подвальная была запружена киевлянами, которые пришли попрощаться со свои любимцем: артисты и инженеры, академики и дворники, школьники и пенсионеры…

Одним из последних подошёл к другу Ефим Березин. Обладая удивительной памятью, он всю жизнь схватывал и запоминал тексты интермедий и миниатюр после первой же репетиции, и во время премьерных спектаклей подсказывал своему партнёру фразы, которые тот частенько забывал… Но сейчас он стоял молча, раздавленный горем, мгновенно постаревший. Наконец, с трудом выдохнул из себя:

— Так много хотел сказать тебе… Так много… — Снова умолк. — Прости, Юра, я впервые забыл свой текст.

У могилы Тимошенко я вспомнил стихи, которые сочинил в день его шестидесятилетия. Стихи были шутливыми, но заканчивались такими строчками:

Ведь ты же — "профессиональный шут",

Как говорят с ухмылкою эстеты.

Да, шут. Плевать на пряник и на кнут,

Хоть и не раз стегали в кабинетах.

Когда темнело наше небо,

Шагало горе по дворам,

Ты шуткой, как краюхой хлеба,

С людьми делился пополам.

Тебя всегда любил народ,

За дерзкий смех, за ум свободный.

Встать, шут идёт!

Встать, шут идёт!

Встать!

Шут идёт

Народный!

Будь моя воля, я бы высек на его памятнике: "Встать! Здесь шут лежит народный".

Люди, как телевизоры, бывают чёрно-белые и цветные. Он был цветным человеком, излучающим радугу. До самой смерти оставался большим ребенком, восторженным и увлекающимся. Его любимое блюдо — пряники с молоком.

Дружить с ним было радостно, знать, что он есть, — надёжно.

Рука не повинуется ставить рядом с его именем слово "был". Трудно. Невозможно.

А в детских садиках продолжали петь:

…Тарапунька прицепился

И бесплатно прокатился…

Ефим Березин, после смерти партнёра, первое время пытался выступать один, рассказывал о Тимошенко, цитировал его шутки, прокручивал фрагменты из их фильмов, но… Это было уже не так и не то. Он понял это и прекратил свои выступления. Но сидеть без дела — для Березина было равносильно суровому приговору. У него, деятельного, предприимчивого и энергичного, вся жизнь всегда была заполнена до краёв: создание репертуара, репетиции, концерты, съёмки в кино, записи на радио, на телевидении… И ещё — он был просто показательный семьянин: преданный муж, любящий отец, заботливый сын, плюс целая армия одесских родственников, которые беспрерывно обращались к нему за помощью. И каждому он уделял внимание, о каждом заботился, каждому помогал…

Бытует банальная фраза: "Годы проскочили незаметно". Да, так и было: дети выросли, родители умерли, родственников поубавилось. И ушёл из жизни Тимошенко, его лучший друг, его партнёр, с которым они, Штепсель и Тарапунька, обожаемые зрителями, пятьдесят лет вместе выходили на эстраду…

…С печальной осени сорок первого до победной весны сорок пятого Тимошенко и Березин прошагали сквозь войну с фронтовым красноармейским ансамблем песни и пляски. В образах повара Галкина и банщика Мочалкина они пели смешные частушки, в сатирических интермедиях издевались над фашистами, веселили бойцов, вселяя в них оптимизм и уверенность в победе. После войны был создан оргкомитет, который возглавили Тимошенко и Березин, и все участники ансамбля раз в два года собирались в Киеве, на спортплощадке Дома офицеров. Как когда-то, выстроившись по росту, делали перекличку, потом за дружеским столом вспоминали былое, смеялись над забавными случаями из своей фронтовой жизни, поминали павших, хором пели "Ой, Днипро, Днипро" — песню, рожденную в их ансамбле.

Здесь же, на спортплощадке, через много лет, фронтовик-генерал, начальник военкомата, вручал всем бывшим участникам ансамбля медали "За оборону Киева", "За освобождение Варшавы", "За взятие Берлина"…

Время неумолимо. С каждым годом всё меньше и меньше ветеранов собиралось у Киевского Дома офицеров. Всё чаще и чаще поминали тех, кто уже никогда не выстроится на очередную поверку. Всё больше и больше бывших ансамблистов не отзывалось во время переклички.

Несколько слов в заключение:

Это были два истинно Народных артиста, современные Пат и Паташон, так же популярны, как их предшественники, и так же демократичны. В России собирателем народной мудрости и лукавства являлся Иванушка Дурачок, в Средней Азии — Ходжа Насреддин. На Украине такими собирательными персонажами стали Тарапунька и Штепсель. Хадже Насреддину уже давно поставили памятник, и в Бухаре, и в Москве и в Турции. В Астрахани стоит памятник Иванушке Дурачку. Есть даже памятник его Коньку-Горбунку. А вот Тарапуньке и Штепселю до сих пор памятника нет, ни в Полтаве, где родился Тимошенко, ни в Одессе, где родился Березин, ни в Киеве, где они оба прожили жизнь.

Я заканчиваю рассказ о них с надеждой, что Украина всё же поставит памятник двум своим сынам, которые горячо любили её и прославляли по всему Миру!

СЛАДКИЙ ДЕФИЦИТ

 

А теперь отгадайте загадку: кто любимец киевлян, туристов и всех командированных? Кто самый желанный в гостях? За кем гоняются по магазинам и кафе? Чувствую, что вы уже догадались. Да, это "Киевский торт", самый ценный сувенир из Киева. В Бориспольском аэропорту их не доверяют автопогрузчикам, а бережно вносят в самолёт и бортпроводницы становятся тортпроводницами, помогая пассажирам, выстраивают пирамиды из "Киевских тортов", которые, как отмычки, открывают двери любых гостиниц и, как мощные катализаторы, ускоряют решение любых вопросов. "Киевский торт" — это всегда праздник

На кондитерской фабрике имени Карла Маркса "Киевские торты" пекут в старинных печах, похожих на русские печи, при температуре сто тридцать градусов, передвигая специальными лопатами.

— Вы знаете, как популярен ваш торт — спрашиваю я у бригадира Татьяны Ивановны Кривенко, которая уже двадцать лет работает в этом цехе.

— Ещё бы!.. Получаем письма с благодарностями. Многие просят рецепт приготовления. — Это секрет фирмы?

— Что вы!.. Рассказываем всем желающим, даем рецептуру, даже публикуем её в журналах.

— И всё-таки ваши торты выгодно отличаются от тех, которые выпечены на других предприятиях.

— "Киевский торт" очень капризен. Нужно точно подобрать кислотность, соотношение компонентов. Здесь уже помогает опыт.

Думаю, что не только опыт. Существует поверье, что творение мастера хранит тепло и любовь которые он вкладывает в своё изделие. Не случайно Татьяна Ивановна Кривенко удостоена многих правительственных наград и звания лауреата Государственной премии Украины. Кстати, об этом я узнал, уже уходя, случайно, и не от неё, а от сменного мастера.

Прощаясь, спрашиваю:

— Вам самой, наверное, этот торт уже надоел?

Наоборот! Я его очень люблю, и муж, и дети. Едим с удовольствием! — она рассмеялась и добавила:

— Когда удаётся его достать.

А теперь — несколько слов на прощанье:

Я люблю Киев, осенний и летний, зимний и весенний, люблю его холмистые улицы и просторные бульвары, парадность Крещатика и уют Печерска, каменный шатёр Бессарабского рынка и зелёную шевелюру Владимирской горки…. Но больше всего я люблю киевлян, лукавых мечтателей и завзятых рыболовов, шумных спорщиков и весёлых гурманов, простых и мудрых, щедрых и чудаковатых… Сейчас, переехав в Москву, я скучаю и буду всегда скучать по этим людям, моим землякам, моим друзьям, моим киевлянам…

Да будет у них счастье в каждой семье, праздник на каждой улице и солнце в каждом каштане!

Я — ВАРИАНТЕН!

(Привал между главами)

Окончив главу о Киеве, я загрустил, запечалился: так много связано с этим городом!

Сколько моих лет утекло вместе с днепровской водой!.. Сколько маленьких интимных тайн навсегда скрыто в густых тёмных аллеях киевских парков!.. Заныло в груди, как при встрече с первой любовью. Обжигающе захотелось обратно, туда, в молодость, в воспоминания. Надо возвращаться! Надо немедленно, сегодня, сейчас же подавать на обмен!

Я уже готов был бежать в обменбюро, но седеющий рассудок образумил легкомысленное молодящееся сердце: вспомни о прошлом обмене! И я вспомнил. И я покрылся холодным потом. И я отрезвел.

Послушайте мой рассказ, вернее, мой крик души.

— Мы не можем всё время оплачивать вам командировочные, — заявили мне в редакциях московских газет. — Пора переезжать в столицу.

— Хватит болтаться в поездах! — потребовал брат.

Мама прислала телеграмму с оплаканным ответом:

"Когда ты бываешь дома?"

"Он возвращается в Киев только затем, чтобы напомнить, что он брюнет", — ответила ей жена.

Конечно, все они были правы. Половину жизни я провёл в дороге между Киевом и Москвой.

Я настолько привык к поездам, что свою комнату называл купе, дочку — попутчицей, тещу — контролёром. А когда жена по вечерам стелила постель, я по привычке вручал ей за это рубль, как проводнице.

Когда приходил счёт за междугородние разговоры, я, схватив нож, бросался на телефон — жена, сын и дочь повисали на мне с криком "Он не виноват!".

Половина моих московских друзей ежемесячно приезжала ко мне погостить и посмотреть Лавру, а вторая половина требовала передать через них "Киевский торт", наивно полагая, что он останется в магазинах после нашествия первой половины.

Поэтому, даже пребывая в Киеве, дома я только ночевал, а с утра до вечера ездил по магазинам, отыскивая сувениры для москвичей.

Словом, настал момент, когда я понял, что переезд больше откладывать нельзя, пошёл в бюро обмена, заполнил карточку и дал объявление в бюллетень. Опытные сотрудники пообещали, что будет много откликов, потому что я "вариантен".

И, действительно, хлынул поток откликов. Чего только мне не предлагали за мою трехкомнатную!.. И две однокомнатные в Подмосковье, и три комнаты в "тихом семейном общежитии", и комнату в коммунальной квартире, но с двумя гаражами в центре города, и даже отдельный дом в кубанской станице, от которой "всего сутки до Москвы".

Я был в отчаянии, силы кончались, нервы натянулись до предела. Поэтому выбирать больше не стал, согласился на первое мало-мальски приемлемое предложение: три комнаты — на две комнаты, два балкона — на одну антресоль, а гараж — на погреб.

Собрав миллион необходимых документов и их копий, пройдя сквозь все кварткомиссии, пережив кошмар переезда и испытание новосельем, я стал полноправным москвичом и начал жить нормальной московской жизнью.

Все мои друзья-киевляне убеждены, что я переехал в Москву, чтобы они имели там надёжный форпост. Моя маленькая квартира напоминает цыганский табор, потому что там регулярно ночуют два-три семейства, приехавшие показать детям столицу. Работать мне негде, я покупаю путевки в дома творчества под Москвой. Но и оттуда меня выдёргивают: моим гостям требуется машина, чтобы ездить по музеям и магазинам. Поэтому каждый день я возвращаюсь в город, чтобы их возить. Потом надо проводить этих и встретить следующих.

На Киевском вокзале ко мне уже привыкли, считают представителем Моссовета, отвечающим за связь с братскими республиками. С теми из своих киевских друзей, которые не смогли приехать, я разговариваю по телефону. Когда сейчас приносят счета за междугородные разговоры, то родные снова прячут от меня нож.

С родичами не вижусь. Иногда, когда маме удаётся подстеречь меня на Киевском вокзале, она жалобно причитает: "Раньше ты хоть у меня останавливался!"… Брат-актёр, которого я вижу теперь только на экране телевизора, обижается, злится, звонит в редакции и передаёт мне издевательские приветы.

Если каким-то чудом выкраиваются два-три свободных дня, я уезжаю в Киев, куда меня теперь дружно приглашают киевские газеты, как столичного автора…

Словом, я понял, что надо переезжать… в Брянск: от Киева недалеко и к Москве близко. Езда в два раза короче, междугородные разговоры и с Киевом, и с Москвой — дешевле. Правда, есть опасность, что одновременно съедутся гости и из Киева, и из Москвы. Но под Брянском прославленные леса, густые, дремучие, там ещё сохранились партизанские землянки — можно отсидеться.

ДВАДЦАТЬ ЛЕТ СПУСТЯ

За свою более чем пятидесятилетнюю историю Киевский торт стал одним из символов Киева, он продолжает жить и распространятся по миру, его выпекают уже и в других странах, например, меня угощали им в Америке и я покупал его в Израиле. В разные годы некоторые ингредиенты менялись. Например, сегодня в состав торта входит орех фундук, арахис, когда-то — кешью, но орехово-белковые коржи, которые делают торт таким воздушным и хрустящим, и по сей день производятся по старой рецептуре.

Мы, бывшие киевляне, ворчим, мол, это уже не тот торт!.. Но, честно говоря, мы ворчали и двадцать лет назад, потому что, помимо фабрики Карла Маркса, торты стали печь и на хлебзаводах, и у них был чуть-чуть другой вкус. Вот это "чуть-чуть" мы ощущали, и я ещё тогда попытался выяснить, в чём же дело. Мне объяснили, что на хлебзаводах торты выпекают в современных электропечах, а на фабрике — в старых, сохранившихся ещё с начала двадцатого века. Конечно, они уже были очень дряхлые, рассыпались на глазах. Но ещё жил старый печник, кажется, его звали дядя Ваня. Когда печи отказывались работать, дядю Ваню срочно вызывали, он что-то где-то домазывал, докручивал, заменял кирпичи, и, кряхтя и понатужившись, печи продолжали работать. Конечно, выпеченные в них торты выгодно отличались от выпускаемых на заводах, как отличается буханка хлеба из русской печи от буханки, сошедшей с конвейера…

На минутку прерву этот рассказ воспоминанием из времён вечного "дефицита".

Однажды я примчался домой и с восторгом сообщил отцу:

— В гастрономе продавались рыбцы. Я отстоял очередь, мне достался последний! — и с гордостью развернул из бумаги вожделенную рыбу.

Папа взял её, поднёс к свету, несколько секунд рассматривал, потом грустно сообщил:

— Сын, это не рыбец. Рыбец должен быть прозрачным, должен быть с желтоватым жирком, должен быть…

— Папа! — прервал я.- Тебя губит твоя память! — И с жадностью набросился на псевдорыбец…

А теперь завершаю историю Киевского торта.

Дяди Вани уже нет в живых, старые печи давно развалились, их заменили модерновыми электрическими, все торты стали одинакового вкуса, всем нравятся, и никто уже не привередничает.

Когда я переехал из Киева в Москву, Игорь Барах засобирался вслед за мной.

— Зачем ему Москва? — удивлялись многие. — Он в таком порядке в Киеве! А в Москве все места уже давно заняты!

— Увидите: Игорь займёт самое лучшее место! — убеждал я.

И так и произошло: он был приглашён заведовать отделением в поликлинике ЛИТФОНДА СССР, а потом, когда его узнали и полюбили, был назначен главврачом этой поликлиники. Дочь, Леночка, училась в студии МХАТа, жена, Лина, работала в Центральном НИИ переливания крови.

В девяностом мы все уехали в Израиль. Через год Игорь с семьёй стал тоже готовиться к переезду. Накануне вылета он позвонил мне, чтобы сообщить номер рейса. Лина перехватила трубку и с тревогой спросила:

— Шурик, а куда мы дальше поедем?..

— Он сошёл с ума! — стенали скептики. — Ему скоро шестьдесят — в Израиле советские тридцатилетние врачи сидят без работы!

Я знал, что Игорь — Божий человек и Бог всегда будет хранить его и помогать ему и его близким, поэтому с уверенностью заявлял:

— А Игорь устроится!

И оказался прав: его сразу пригласили в ортопедическое отделение в Тель-Авиве, в одну из лучших больниц Израиля. Больше того! Вместе с профессором, заведующим отделением, он написал какую-то научную работу, и, что меня совершенно потрясло, написал на иврите!

Недавно мы отпраздновали его восьмидесятилетие. На мотив песни "День Победы" я сочинил шутливое поздравление, раздал всем гостям листочки с текстом, и все, сидящие за столом, хором пели припев: "Этот праздник Барахом пропах!".

Уйдя на пенсию, Игорь стал заниматься частной практикой, имеет много пациентов, которые после первого же визита к нему становятся не только его постоянными пациентами, но и друзьями.

У него на лице написано: "Люди, я люблю вас!"

И в ответ все его тоже любят.

Николай Сергеевич Сядристый продолжает творить, удивлять и радовать: барельеф Майи Плисецкой из кусочка вишнёвой косточки, золотой комар в натуральную величину, акварель на яблочном зёрнышке!.. До сих пор не могу себе представить, как это ему удаётся, как?!. Ведь всё это под микроскопом, в перерывах между ударами сердца, которое может сбить микродвижения руки!.. Золотой сервиз на крупице сахара, бутылка Кока-Колы чуть больше полутора миллиметра, Египетская пирамида и караван, проходящий сквозь угольное ушко…

Да хранит Бог этого чудодея, чтоб он мог ещё много лет нас всех удивлять и радовать!

В Киев я приезжаю каждый год.

Я шагаю по Киеву, и золотые купола соборов щекочут меня весёлыми солнечными зайчиками.

Я выхожу на Владимирскую горку, и Святой Владимир лукаво подмигивает мне: только он знает, сколько свиданий я назначал у этого памятника!

Я иду сквозь почётный караул белых факелов каштанов, которые скоро превратятся в маленькие изумрудные солнца.

Я шагаю по Киеву, радуюсь и огорчаюсь одновременно.

Множество бомжей, не только стариков и старушек, но и молодых пареньков и девиц, собирают пустые бутылки, роются по мусорникам. Видел и "бомжующую" собаку — сидела с табличкой на шее: "Подайте на косточку!". Глаза умные, печальные: она стесняется, но ничего не поделать — хозяин приказал, ему не стыдно.

В первый мой "послеперестроечный" приезд я жил на Подоле. У подъезда — зелёный скверик, две самодельные скамеечки. С утра там кучковались алкаши, формируясь в боевые тройки. Весь день накапливали дозу, а к вечеру валялись на траве, как зёрна, разбросанные сеятелем (Только бы не было всходов!). По Киеву ходил такой анекдот: "Вы — украинец? — Судя по зарплате — да!". Анекдот не случаен: и зарплаты, и пенсии — были мизерные. Когда основной задачей нормального отца семейства было добыть лишние копейки, чтобы накормить детей — где эти зомби берут деньги, чтобы напиваться?.. Великий, извечный вопрос, на который не смогут ответить лучшие умы Человечества. "Умом Россию не понять". Увы, и Украину тоже.

Где-то в начале девяностых, во время моего первого приезда в Киев, у меня брали бесконечные интервью. Вспоминаю своё выступление на Телевидении, в каком-то ток-шоу. Бойкая ведущая с хорошо поставленной улыбкой спросила:

— Александр Семёнович, вы давно не были у нас — каковы ваши впечатления от приезда в Украину?

Думаю, она потом пожалела об этом вопросе, но уже было поздно, меня понесло:

— Когда-то Черчилль отозвался о Хрущёве: "Надо быть гением, чтобы оставить Россию без хлеба". Я вспомнил об этом не случайно. Украина — страна, обладающая лучшей, плодороднейшей землёй, углём, рудой, лесами, полями, судоходными реками, морскими портами, шикарными курортами… И вам удалось превратить её в нищую — значит, вы тоже гении. Я понимаю, это было нелегко, она сопротивлялась, но вы навалились на неё, и народ, и правительство — и победили, и сделали нищей. Молодцы, снимаю перед вами шляпу, но почему-то моё сердце из-за этого болит!..

Перепуганная ведущая пыталась смикшировать мой ответ:

— Что можно сделать — народ не хочет работать и…

— Стоп! — прервал её я. — Уж кто-кто, а украинцы всегда славились тем, что умели хорошо вкалывать… А вы их и от этого отучили?.. Тогда вы вдвойне гении!

После этого интервью на Телевидение меня больше не приглашали, но назавтра звонили все мои друзья, знакомые, родственники — цитировали и благодарили…

…Я иду по Крещатику, прогулочной палубе корабля моей юности, отполированной подошвами моих дешёвых отечественных сандалет. Он всё такой же яркий, нарядный, только больше разноцветных реклам. Много импортных названий, прочитать могу, но что означает — не всегда разумею. Как всякий советский интеллигент моего поколения, я достаточно хорошо знаю английский, чтобы уйти, не прощаясь. Но не более.

Это мой Крещатик, всё такой же яркий и радостный, но мне грустно: нету знакомых лиц, в отличие от того времени, когда каждый второй бросался пожимать руку. Впрочем, вру: какие-то две молодящиеся полустарушки с радостными возгласами "Шурик! Шурик!" кидаются мне на шею, шумно и весело щебечут. Я тоже выдаю ответную радость, старательно улыбаюсь и лихорадочно пытаюсь вспомнить, кто они: "Сотрудницы"?.. Соседки?.. Любовницы?.."

Время — великий насмешник. Даже некоторых своих однокурсников я узнал с трудом: они стали дружескими шаржами на самих себя. (К сожалению, наверное, и я тоже). С двумя такими "шаржами" мы просидели вечер за столом, распили бутылку коньяка, вспоминали прежние приключения, говорили друг другу комплименты, мол, ты ещё ого-го!… И ты ого-го!.. А когда вернулся домой, болело сердце, пил корвалол… Н-да, как говорил мой друг Ефим Березин: "Смотри не в зеркало, а в паспорт!".

И, как назло, так много красивых девушек с призывными длинными ногами, в дразнящих мини-юбках, напоминающих укороченные набедренные повязки. Вспоминаю обидный афоризм: "Что такое возраст? Это когда встреча с красивой женщиной вызывает уже не надежду, а воспоминание".

С каждым годом Киев меняется, буквально на глазах, тянется высотными зданиями к небу, радует глаз богатыми витринами, и радушно принимает гостей в новых уютных ресторанах и кафе.

На птичьем рынке мужчина восточной внешности продаёт попугая. На клетке надпись: "Самэц для разговоров". Действительно, попугай словоохотлив, уходя, слышу, как он скрипуче выкрикивает: "Пашол вон! Долой! В жопу!"… Значит, и в правду, в моём родном городе, наконец, наступила свобода слова!

Перемены в Киеве коснулись и меня лично: в Киевском театре Оперетты сегодня идёт мюзикл по моей повести на музыку Игоря Поклада. Именно в том же театре, где двадцать лет назад, по указанию ЦК Компартии Украины, был с треском снят, как антисоветский, другой мюзикл по другой моей пьесе на музыку того же Игоря Поклада.

Моя память похожа на подзорную трубу. Я рассматриваю своё прошлое, и оно мне кажется радостно-огромным, я переворачиваю трубу и вижу все обиды и раны, нанесённые мне бюрократией и антисемитизмом, но вижу их маленькими и далёкими. Радость и благодарность перевешивают. Благодарность за верных и надёжных друзей, за эталонно-красивых подруг, за умение ненавидеть подлость и немедленно давать сдачу, как в драках на Крещатике; за способность смеяться сквозь слёзы, за оптимизм вперемешку с авантюризмом — всё это подарил мне Киев, широко и щедро, от всей души!..

Все эти годы я не переставал любить этот город и верить в его будущее. И оно уже просвечивается сквозь будни.

Опять гуляют по Крещатику влюблённые и туристы; снова во всех подъездах горят все лампочки, и никто их уже не ворует; снова у входа в театр имени Леси Украинки, как когда-то, в день премьеры, толпятся охотники за лишним билетиком… И не случайно всё больше и больше иностранных фирм открывают здесь свои представительства, а у них нюх на перспективу. И дорожают, дорожают квартиры, значит, уже нужны, а будут ещё нужнее.

Киев накапливает силы, как тигр перед прыжком. Дай Бог ему прыгнуть как можно выше. Здесь я родился, женился, растил детей, похоронил отца… Это родной мне город, и я от всей души желаю ему удачи!

Продолжение следует.

Читайте все фрагменты книги "Полное собрание впечатлений"

КСТАТИ

На сайте Александра Каневского http://alkanevsky.com/, открылся электронный магазин! Теперь доступны как новые книги автора, так и те, которых уже нет в продаже.