Какая книжка оказала сильнейшее впечатление на Владимира Жаботинского, духовно разграничив детство и юность?
Юрий ТАБАК
Одесса: Владимир Жаботинский и его сестра Тамар (Тереза) с родителями и молодой родственницей. Жаботинский в юности и в зрелые годы
Ответ на вопрос о книжке, перепахавшей Жаботинского в детстве – а заодно о его литературных пристрастиях, содержится в воспоминаниях, так, увы, и не переведенных на русский язык:
“Конечно, я много читал в отсутствие наставника и чьего-либо руководства. По счастливой случайности я выбирал хорошие книги. Прежде всего, у нас имелся книжный шкаф – сохранившийся со времен, когда мой отец преуспевал. В шкафу я нашел полные собрания сочинений Шекспира в русском переводе, а также Пушкина и Лермонтова. Этих троих я знал от начала до конца. Когда мне еще не было четырнадцати, да и сегодня тоже, трудно было бы найти пушкинское стихотворение, которое я не знал бы наизусть и не продолжил бы с любого места. Но даже тогда русская литература (возможно, за исключением поэзии) не была мне особенно близка, а теперь и вовсе чужда моему духу. Меня не привлекают попытки проникнуть в непостижимые глубины человеческой психологии; моя душа жаждет действия. Любимыми писателями моего детства были знаменитейшие в моем поколении авторы приключенческой литературы, и я с сожалением слышу, что нынешняя молодежь относится к ним прохладно: Майн Рид, Брет Гарт, Вальтер Скотт, Дюма-отец и все прочие.
Подписывайтесь на телеграм-канал журнала "ИсраГео"!
Подобный выбор – вполне обычный, ничем не примечательный – уберег меня от преждевременной зрелости, от той болезни восприятия, которой страдала молодежь последующего поколения. Даже когда книги такого рода в нашей библиотеке закончились, и мне поневоле пришлось переключиться на “серьезную” литературу, я предпочитал великим русским романистам зарубежных авторов – Диккенса и Золя, Шпильгагена и Джордж Элиот, – именно из-за своего отвращения к психологизму. И все же я должен признать, что сильнейшее впечатление на меня произвела русская книга – “Обрыв” Гончарова. Не знаю почему, но эта книга стала для меня чем-то вроде духовной границы между детством и юностью. В противовес этому парадоксу, четыре поэмы из сокровищницы мировой поэзии, которые я любил больше всего – и тогда, и сейчас, — убедительно свидетельствуют о незатейливости моего вкуса: “Сирано” Ростана, “Сага о Фритьофе” шведского поэта Тегнера, “Конрад Валленрод” Мицкевича (поляк-одноклассник по гимназии научил меня своему языку) и, прежде всего, “Ворон” Эдгара Алана По. Будь я богат, я сделал бы себе особый подарок: издал бы эти четыре произведения под одной обложкой, каждое на языке оригинала, как памятник моему преклонению перед благородным жестом и прекрасным словом – тем, чего мне так и не довелось обрести в жизни”.
Кстати, если бы к какому-нибудь юбилею Жаботинского издали бы такую книжку, с русскими переводами – отличный памятник был бы и ему самому.
