Формулы Переса

День рождения Шимона Переса, пришедшийся на начало августа, никто особо не празднует, как-то так вышло. Но мы решили помянуть знаменитого политика и лауреата нобелевской премии историями из его жизни

Евгений КОВАЛЕВ

Аббе Эвену Шимон Перес пообещал одну вещь. Не за красивые глаза, а нужно было ему что-то от Аббы.

Когда Аббу журналист спросил потом, почему Шимон Перес не выполнил своего обещания, Эвен ответил:

— Чтобы не создавать прецедента.

* * *

В начале 1974-го министром обороны работал Моше Даян, а премьером у него была Голда Меир, которая Моше не любила и не ублажала, потому что он ей достался в наследство вместе со всем остальным правительством, как кот сыну мельника. И Моше тоже не любил Голду и тоже не старался сделать ей жизнь полегче.

А тогда Голда формировала новое правительство и Моше сказал, что больше не хочет работать министром. Тогда и Шимон Перес, которого Голда не то, что не любила и не ублажала, а просто называла "инфантили", сказал, что раз Моше больше не хочет работать министром, то и он не будет работать министром, потому что они с Моше из одной фракции партии Труда (тогда в партии Труда были фракции), и если Моше не будет, то и он не будет.

Подписывайтесь на телеграм-канал журнала "ИсраГео"!

А трюк с угрозой больше не быть министром был в израильской политике записан на имя Голды, она применила его ещё после выборов в 1959-м, как раз тогда, когда в правительство должны были войти Даян и Перес, и Давид Бен-Гурион тогда долго уговаривал её и выспрашивал, на каких условиях она бы всё-таки…

И понятно, что шансы, что трюк Голды кто-то применит против Голды, были просто нулевые, это как если бы доктору Гильотену отрубили голову машинкой или у академика Павлова обнаружился условный рефлекс.

И Голда сразу, как только два незаменимых министра её правительства подали свои непоправимые заявления об отставке, предложила Рабину пост министра обороны, который занимал Даян.

А пост замминистра обороны, который при Даяне никто не занимал, потому что Даян в рамках приучания всех к его праву на капризничание всегда отказывался от замов, а если всё-таки получал, то съедал их без церемоний, но при двух министрах до Даяна этот пост занимал Перес, Голда для верности предложила товарищу Рабина Аарону Яриву.

И новоизбранные парламентарии Рабин и Ярив, из родов Рабичевых и Рабиновичей соответственно, с радостью согласились войти в новое, без Даяна и Переса, правительство Голды Меир и об этом сразу же рассказали по радио.

А трюк, который применила Голда, был в израильской политике записан на имя Бен-Гуриона, он в 1963-м, когда доставший его директор "Моссада" Исер Харель подал в отставку, решил сразу же, пока Исер не передумал, назначить на его место начальника ШАБАКа, но начальника ШАБАКа не смогли разыскать и тогда Бен-Гурион решил назначить начальника АМАНа, того разыскали где-то на юге, посадили в вертолёт и Харелю стало некуда возвращаться, хотя он очень хотел и долго портил кровь всем участникам.

Но что, Харель не был министром и у него не было того, что было у Даяна и Переса, которые министрами были.

А что есть у министров, спрашиваем мы вас, наши маленькие знатоки всякой политической дребедени?

У министров есть 48 часов до вступления заявления об отставке в силу, и в эти 48 часов министры могут передумать обратно, например, если этого требуют чьи-нибудь интересы, например, государства.

И каково же было изумление Голды, когда через считанные часы после объявления кандидатур на посты Даяна и Переса и за считанные часы до вступления в силу заявлений об отставке Даяна и Переса Даян и Перес материализовались в кабинете у Голды и сообщили, что обнаружившиеся новые коварные планы вражеских армий и флотов неумолимо требуют от Даяна и Переса их присутствия на занимаемых ими ответственных правительственных постах и тем самым делают их отставку с тех постов государственно недопустимой, в связи с чем Даян и Перес свои заявления об отставке отзывают до истечения предусмотренных законом 48 часов.

Вот, какие красавцы раньше занимались серьёзными делами, а не тратили время на дурацкие политические интриги.

* * *

Рабин, когда выиграл выборы в 1992-м, мечтал сделать Переса министром диаспоры.

Он не выносил Переса с середины 1940-х, пятый десяток заканчивался, Перес проникся к Рабину позже, но тоже уже десятилетия… Последние годы, много лет, сила была у Переса, а в последний год, прямо перед выборами Рабин его победил, но всё равно должен был взять в правительство, но видеть Переса у Рабина сил не было. И вечером послевыборного дня, на самом пике эйфории, говорил соратникам: "Сделаем Переса министром диаспоры. Он любит диаспору, его любят в диаспоре, будет улетать в диаспору в воскресенье после заседания правительства и прилетать из диаспоры в пятницу перед выходными"; так Рабин хотел встречаться с Пересом.

Соратники, само собой, тут же напомнили Рабину, что так не пойдёт, потому что Перес откажется становиться министром диаспоры и не войдёт в правительство, а если Перес будет не в правительстве, то он будет делать правительству такое, что даже в правительстве делать бы не стал. Для убеждения Рабина соратники обратились к старинной израильской максиме: "Лучше пусть будет с нами в палатке и мочится из неё наружу, чем будет снаружи и делает это вовнутрь".

Всегда хотелось узнать — это армейского происхождения мудрость или туристического; факт, что она сработала и Рабин не стал назначать Переса министром диаспоры.

1 из 5

* * *

В конце октября 2000 года стало известно, что вдова Ицхака Рабина Лея обратилась с письмом к премьер-министру Эхуду Бараку.

Шёл второй месяц кровавой террористической войны против израильтян, арабы автономии обстреливали жилые кварталы Иерусалима и рвали на части руками израильских военных, арабы Израиля сжигали леса, перекрывали дороги и забрасывали камнями и бутылками со взрывчатой смесью проезжавшие автомобили.

У власти в Израиле находилось правительство лидера партии Труда Эхуда Барака. Опиравшееся чуть более года до того на поддержку 75 депутатов, в это время оно могло рассчитывать в Кнессете только на 32 голоса. Фракции "Яхадут а-Тора", ШАС, МАФДАЛ, МЕРЕЦ и "Исраэль ба-Алия" покинули коалицию, а министры от этих фракций — правительство. Министр иностранных дел из фракции самого Барака тоже покинул правительство, и его должность занимал по совместительству министр внутренней безопасности.

Общественный статус Леи Рабин определялся вдовством и почтением к её покойному мужу. Политическая позиция Леи не ограничивалась увековечиванием деятельности Ицхака, но имела и актуальное измерение: она баллотировалась в Кнессет на символическом 120-м месте по тому списку, на первом месте в котором стоял Эхуд Барак; тогда это называлось не Партия Труда, а "Народ Един", впоследствии "Сионистский Лагерь", сейчас, похоже, будет "Демократы". Дочь Леи и Ицхака Далия баллотировалась по конкурирующему списку партии Центра.

В конце октября 2000-го года было широко известно об очень тяжелом состоянии Леи Рабин; после обращения к Бараку она прожила менее чем полмесяца.

В представленном стране и миру письме Лея упрекала премьер-министра в том, что обязавшись ради достижения мира перевернуть каждый камень, он отказывается перевернуть один — Шимона Переса. (на иврите камень женского рода, поэтому формулировка звучит ещё страннее):

"Шимон обладает уникальной возможностью диалога с палестинской стороной. Он имеет международный статус и моральный авторитет в силу его преданности делу мира. Ицхак умел возвыситься над прежними разногласиями, признавал особые достоинства Шимона и у него хватило ума работать с ним плечом к плечу в часы трудных решений. Нынешнее положение требует призыва Шимона на дело переговоров с Арафатом. Я уверена, что если у вас хватит ума работать вместе, есть большие шансы, что день годовщины убийства Ицхака мы проведём в атмосфере спокойствия и обновления надежды на мир".

Следующее высказывание Леи по теме, вышедшее в интервью "Едиот" через несколько дней, было очень определённым:

"Никто из окружающих его (Барака – Е.К.) людей не поднимется и не выскажет ему открыто и поэтому я чувствовала, что обязана отправить ему письмо".

Чаще всего ни современнику, ни историку не достаётся шанс увидеть, что скрывается за предлагаемой потоком новостей картиной мира.

Журналистские расследования и научные монографии много теряют в убедительности без свидетельств прямых участников, а они, прямые участники, обычно свидетельствуют, скажем так, избирательно. Про личные заслуги, козни врагов и признание потомков охотно, а найти рассказ политика про то, как "я сказал М, что сделаю Н, а сам побежал к У и в результате получил Д" практически невозможно. Или журналиста про "мы решили, что сначала будем дурачить радиослушателя так…".

Карьеристские устремления и усилия, интриги, манипуляции авторов — огромная редкость в мемуарной литературе. Пример исключения — рассказ Ицхака Навона, как сначала его обманули на путях к постам спикера и президента, а потом он всё-таки всех обвёл вокруг пальца.

Рассказы "обиженных" — деятелей, обоснованно или нет считающих себя недополучившими (власти, признания, ресурсов) — перспективный источник нетривиальной информации про то, как дела делались; ярчайший пример — томище Ольмерта, который ушёл от правых к левым, а там решили поменять его на Ливни и оставили прокурорским. Или книга Шевеса, бывшего у Рабина "директором страны", а без него чуть-чуть не ставшего заключённым. Или "Секреты, что не унесу с собою" Бейлина, которому представить, что его закулисная роль в главных представлениях эпохи останется неосвещённой…

Про историю письма Леи Рабин рассказывает правая рука Переса на протяжении 28 лет Ави Гиль. Гиль был при Пересе тем, кто был нужен Пересу: гендиректором министерства, начальником канцелярии премьер-министра, программным директором, короче, близким сотрудником на приличной должности, много делал и видел, а признания не получил, и вот, через пару лет после ухода шефа издал в авторитетном издательстве "Формулу Переса".

Картину Гиль рисует такую. Заняв пост главы партии, Барак стал гнобить и шугать Переса. Перес, привыкший к тому, что он лауреат нобелевской премии, неустанный борец за дело мира и любимый товарищ безвременно ушедшего Ицхака Рабина, реагировал очень болезненно. Когда Барак формировал кабинет, он оставил Пересу пустое министерство региональных сношений.

Гиль безмятежно делится с читателем идеей запланированной манипуляции: он скажет Бараку, что тот стремится уничтожить Переса как политика, потому что опасается такой яркой личности рядом с собой; Барак начнёт гневно отрицать подозрения и в порыве страсти наобещает Пересу. Так Гиль и сделал, но Барак не стал смущаться, гневаться и рассказывать о своём уважении, а спросил:

"Так что ты предлагаешь?".

И дальше Гиль рассказывает, как они с Пересом, два рыцаря интересов общества и государства, мучительно выбивали бюджеты и ставки для министерства, существование которого считали вредным, и в котором работали один министром, а второй гендиректором.

Осенью 2000-го Гиль пожаловался журналисту Абрамовичу, что Барак совсем не привлекает Переса к углублению мирного процесса (кровь уже лилась на земле Израиля, от рук метателей камней погиб на шоссе Хайфа — Тель-Авив еврейский водитель). Абрамович спросил, а не обращался ли с этим вопросом к Бараку кто-нибудь авторитетный. Гилю идея понравилась, он решил задействовать Лею Рабин. Перес, Бейлин и Савир утвердили черновик, Лее оставалось только подписать.

Гиль не описывает выражения лица Переса, когда он слушал все эти "обладает уникальной возможностью" и "имеет моральный авторитет", остаётся только воображать.

Гиль пишет, что не стал сразу говорить Лее, зачем пришёл, а рассказал ей сначала две трогательные истории про свои отношения с покойным Ицхаком. Лея, по его словам, расчувствовалась. Тогда Гиль рассказал Лее, насколько Барак не выполняет заветы Ицхака в части сотрудничества с Пересом, предложил ей написать открытое письмо Бараку и зачитал черновик. Лея сказала, что подпишет, и после обсуждения с дочерью и небольшой правки подписала. Гиль отправил по факсу (2000-й год!) письмо на телевидение Абрамовичу. Телезритель посмотрел телевизор, радиослушатель послушал радио, читатель почитал газету и у всех сложилась в сознании чёткая картина: возмущённая и огорченная деятельностью Барака Лея не увидела другого способа спасения ситуации, как привлечения к делу мудрого и опытного Шимона, и не нашла другого способа помочь делу, как написать личное письмо. А так всегда бывает с легковерными телезрителями, радиослушателями и читателями.

Примечание один. Неведение легковерных длилось в этом примере на редкость недолго. Лея Рабин не дожила до конца ноября, и почти сразу симпатизирующий одной стороне автор газеты рассказал, что "люди Переса пришли в больницу, где она была госпитализирована, дали ей подписать письмо, и отправили его факсом на телевидение… Рабин подписала письмо добровольно".

А симпатизирующий другой — про "приход людей Переса к Лее Рабин с целью получить от неё, лежащей на смертном одре под воздействием анестезирующих средств, письмо против Барака".

Примечание два. Само письмо Леи сработало, ещё при её жизни. Параллельно с его публикацией, рассказывает Гиль, они "организовали" ("сидарну"), чтобы пришёл запрос Арафата на встречу с Пересом. Барак, возможно, под воздействием письма или его публикации, дал согласие, Перес выехал в Газу, там они начали переговоры, но присутствующий представитель Барака всё испортил, потому что не давал Пересу направлять беседу и допускал резкие высказывания, переговоры провалились, и все сели ужинать, но потом Перес и Арафат ушли в переговорную только вдвоём и вышли оттуда улыбающимися. Они рассказали присутствующим, что обо всём договорились и есть конкретный план, и завтра с утра начнутся его первые согласованные шаги.

Гиль пишет, что вернулся домой поздней ночью, падающий от усталости, но счастливый. А утром обнаружилось, что Арафат не будет делать никаких согласованных шагов и вообще не собирается выполнять достигнутые договорённости. Но это уже не имеет никакого отношения ни к уникальным возможностям Шимона Переса, ни к его моральному авторитету, ни, тем более, к возможностям мирной дипломатии.

Д-р Марк РАДУЦКИЙ | Выбор Переса