Рассказ, в котором начисто отсутствует вымысел
Ефим КУРГАНОВ, Париж
ВМЕСТО ПРОЛОГА
Из рукописи князя Федора ШЕРБАТОВА
Собственно, он был не мусорщик, а старьевщик-жестянщик. «Великим мусорщиком» назвал, а точнее обозвал его как-то небезызвестный писатель-фашист Робер Бразильяк.
Произошло это в одной в одной ресторанной перепалке. Кто-то заметил, что Жоано (так многие называли в Париже нашего старьевщика) – великий делец, на что Бразильяк в бешенстве выпалил, произведя на свет божий новое свое bon-mot: «Да он не великий делец, а великий мусорщик».
Все же в этом ядовито-возмущенном определении Бразильяка явно что-то есть (Жоано трудился, находясь, можно сказать, по уши в шрязи и мусоре, зачастую и человеческом), к тому же оно экстравагантно, парадоксально, завлекательно, вот я и решил вынести его в заголовок настоящего опуса.
Был же наш герой уникальным, непревзойденным специалистом по всякому железному лому и делал на этой своей способности совершенно гигантские деньги.
Сам же он, кстати, любил представляться так, еще даже более иронично и двусмысленно, чем это сделал на его счет Бразильяк. Он любил повторять: «Я – бля… хер, и этим все сказано».
Всей неприличности данной автохарактеристики французы, конечно, понять не могли («бле» – это на еврейском жаргоне означает «жесть», ну, «бляхер», выходит, и есть «жестянщик»), в то время как мы, русские беженцы, своеобразное остроумие Жоано оценить имели возможность, особливо, когда он разъяснял нам, что же такое это БЛЕ.
Что же касается настоящей его фамилии, то она мне не ведома.
В Париже называли его Жоано, и еще по-всякому, официально же он значился как месье Жозеф Жоановичи. Как эта фамилия звучала в его родной Бессарабии, мне лично не понятно.
Еще его потом стали называть «Странный месье Жозеф». Даже книжонка о нем вышла под таким мало удачным названием. И телефильм выпустили – и тоже так назвали: «Странный месье Жозеф».
Ну, уж странным он точно никогда не был. Ни в малейшей мере. Даже поручиться готов. А порукой тому – мой опыт. Пусть весьма небольшой, общения с ним, и общения вполне откровенного.
Может быть, слишком умным был, это да. Или точнее был непревзойденным хитрецом, самого себя перехитрившим, но только никак не странным.
ГЛАВА ПЕРВАЯ
МУСОРЩИК ПОЯВЛЯЕТСЯ
Я родился в Париже в 1924 году, да и сейчас там еще живу, вернее доживаю дни свои. И всего только несколько лет из тех, что проведены мною в страстно обожаемым мною городе, окрашены для меня крайне неприятными воспоминаниями. Этот бесконечно унылый период полностью для меня укладывается в интервалы от середины июня 1940-го до 25 августа 1944 года.
И заявляю со всею откровенностию, что причина тут совсем, как мне лично кажется, заключалась не в немцах. Знаете, с их приходом, жизнь русских людей в Париже не столько расстроилась, сколько в общем-то устроилась. Да, именно так. Говоря это, ничуть не преувеличиваю.
Ну, конечно, были такие среди нас, русских парижан, что стакнулись с резистантами, их ждали очень крупные неприятности и даже пытки и казни. Княгине Вики Оболенской (Оболенская она всего лишь по супругу своему, а в девичестве она Макарова, дочь бакинского вице-губернатора) немцы даже голову отрубили. Но она ведь вошла в одну из сетей резистантов и весьма активно действовала. Тем же из нас, кто в точности исполняли предписания нового порядка, не угрожало ровно ничего. Скорее даже наоборот: они могли рассчитывать на то, о чем при французской власти и мечтать не смели.
До 1940-го многим из нас, русским беженцам, жилось в Париже не слишком уж сладко. Французам мы в общем-то не больно нужны были; в основном мы создавали для них одни лишь проблемы; мы были чужие и мы мешали им. Скажу честно: нас притесняли и считали едва ли не поголовно, что мы отнимаем нечто законное, им по праву принадлежащее. А когда в 39-м началась война, так называемая «Странная война», то нас русских стали уже притеснять прямо грубо, бесцеремонно и даже уже не в индивидуальном, а во всефранцузском масштабе. В частности, правительство отобрало у нас лицензию на такси. О, сколько тогда русских парней вмиг потеряло работу, и я в том числе. Были предприняты еще аналогичные акции.
Ситуация переломилась в лучшую для нас сторону лишь с приходом немцев. Они стали давать нам работу. Французы злились, конечно, но наших парней стали брать шоферами, девушек – машинистками. И это еще не все. Нам доверили устраивать для немцев столовые, мы выступали переводчиками, (ведь многие из нас знали немецкий), посредниками, агентами при заключении разного рода торговых сделок. Некоторым немцы доверяли временно управлять конфискованной у евреев недвижимостью. Я устроился помощником повара в столовую для нижнего состава полевой жандармерии: завсегдатаи этой столовой меня в шутку называли «князь-повар».
В общем, с нищетой отныне для многих из нас было покончено, а главное – мы наконец-то почувствовали себя людьми. А для новой власти мы были, по крайней мере, уравнены во многих отношениях с французами и, соответственно, воспряли духом..
Я лично вовсе не был поклонником Третьего Рейха, скорее даже наоборот, но просто был счастлив, что имею работу, что я нужен, что меня наконец-то ценят. Но кое-что меня ужасно травмировало.
Объяснюсь: я заядлый, страстный курильщик и еще чрезмерный чистюля. А табак-то настоящий и исчез. На черном рынке можно было приобрести сухую траву, политую никотиновою жидкостью, той, что обычно опрыскивают виноградники. Меня все это просто сводило с ума. Я дико, до безумия мечтал о табаке.
И вот что еще отравляло мне жизнь при немцах, до сих пор вспоминаю с содроганием — обитатели Парижа стали явно и весьма неприятно подванивать и даже попросту вонять. Нет, это вовсе не метафора. Я не имею в виду моральное разложение. Говорю в совершенно прямом смысле. Понимаете, настоящее мыло из Парижа просто-напросто исчезло, и я даже знаю, как и куда. Все дело в том, что практически все наличные запасы savon de toilette, brique de savon, savon liquide были отправлены в Третий Рейх. А к услугам парижан был предоставлен черный рынок. Там мы могли (и не задешево, между прочим) приобрести мыло новейшего образца. Ежели в довоенном мыле жирности было не менее семидесяти процентов, то в чернорыночном мыле жирности было процентов пять-семь не более. Мыться таким мылом было почти невозможно. К тому же туда была намешана глина. А в ней были еще и камешки, которые нещадно царапали кожу. В общем мытье уже было не всем по зубам (по карману) и не всех устраивало. И в метро стояла просто самая настоящая вонь от немытых тел.
Когда я вконец озверевал от жизни без табака и от собственной вони, то решительно шел на бульвар Мальзерб, к дому номер 205. Там был расположен пятиэтажный особняк, который при немцах единолично занимал Жозеф Жоановичи. Кто это такой? Ну тогда его знал весь Париж и даже вся Франция, пожалуй. Эта была личность совершенно феноменальная, обладавшая возможностями почто что немыслимыми. Парижское оккупационное командование перед ним чуть ли не заискивало. Да-да. А в Берлине, на самой вершине Третьего Рейха отзывались о нем с неизменным почтением. Так, во всяком случае, поговаривали в Париже.
Так кем же все-таки был сей Жоановичи? Старьевщик. Мусорщик. Точнее — старьевщик по металлу. И он уже года с 38-го поставлял в Третий Рейх сталь, вольфрам, медь, бронзу и т.д. Доходы его были невероятны. Сказывают, при немцах он зарабатывал каждую неделю никак не менее тридцати миллионов франков. Каждую неделю!
Но еще до всяких немцев Жоановичи продемонстрировал, что он финансовый гений.
Этот бессарабский еврейчик бежал в 1925 году из Румынии, ибо там евреев начали лишать гражданства. Так он оказался в Париже. С ним была жена Хава – впрочем, она для него в жизни, мало что значила, как видно. Встречались они не так уж часто.
В Париже у Хавы был кузен по фамилии Круг. Был этот Круг старьевщиком и видимо довольно преуспевавшим. Он ввел Жоановичи в свой бизнес, вернее для начала взял к себе в ученики. Жозеф, а точнее Йоська довольно-таки быстро слопал и Круга и весь его бизнес.
Жоановичи стал истинным королем парижских старьевщиков. Уже года через четыре его зарегистрированный капитал равнялся пятидесяти тысячам франков. А через десять лет, примерно к 39-му году, то бишь к войне, он увеличился аж в 120 раз. Немыслимо, но это так.
Ай да Жоано (так его называли)!
Ну, а при немцах доходы Жоановичи стали увеличиваться просто с бешеной, нереальной даже скоростью.
Впоследствии, когда во время одного из судов обвинитель спросил у Жоановичи, сколько он заработал во время войны, и тот ответил, что около двадцати пяти миллионов, в зал раздался единогласный грохот публики. Все знали, что Жоановичи зарабатывал таковую сумму примерно за одну неделю.
Нашлись сильно любопытствующие парижане, которые решили подсчитать, сколько же примерно месье Жоано заработал во время войны. Они пришли к выводу, что никак не менее четырех миллиардов франков. По тем временам сумма была совершенно невероятная, ибо счет основных крупнейших состояний велся тогда на миллионы, а отнюдь не на миллиарды, как нынче.
Ну, ясное дело, за точность этих подсчетов ручаться никто не может. Но, представляется мне, особое экономическое могущество месье Жоано в те годы было абсолютно неоспоримо.
Да, существовал в Париже грандиозный черный рынок, немцами же и инспирированный во многом. Те, кто сотрудничал с немцами, делали там какие-то грандиозные состояния. Но фигура месье Жоано при этом стоит отдельно. Но об этом надеюсь, я еще поведаю.
А пока хотя бы немного (совсем чуть-чуть) расскажу о себе в связи с Жоановичи.
Мы оба как будто из разных, абсолютно непересекающихся миров (я – Рюрикович, выпускник Кембриджа, а он – бессарабская голь, не учившийся нигде и никогда). Но вот эмиграция как-то свела нас. Более того, мы оба смотрели друг на друга с интересом и симпатией.
ГЛАВА ВТОРАЯ
СПАС И ЛЮСИ ЖЕЛЕЗО
В общем, когда мне становилось совсем уж невмоготу без табака и мыла, я шел к Жоановичи, к «Спасу», как его называли многие в Париже, то есть к спасителю. Причем, называли именно по-русски: «Спас». И не только французы, но и немцы. Сам он, кстати, говорил на какой-то языковой мешанине, путая французские, русские, румынские слова плюс еврейский жаргон. Но на самом деле это была чистая игра. Со мною Жоановичи говорил на очень неплохом русском или же вдруг переходил на вполне приличный французский. Однако на публике он вел себя совершенно иначе, а с немцами вообще предпочитал еврейский жаргон, который он выдавал за немецкий язык, с вкраплением французских словечек. Между тем, он и немецкий знал неплохо, так как торговал с Германией давно, как минимум с 1937-38 гг.
Приятелями мы никогда не были, общих друзей у нас тоже не водилось. Познакомились мы совершенно случайно в ресторане «Две кастрюльки» («Deux Cocottes», а вернее «Две кокотки» (так, по-моему, будет точнее), что на авеню Ниель.
Однако когда бы я ни являлся к нему, Спас мне не отказывал никогда. Я неизменно уходил из его особняка с портфелем, битком набитым пачками отборного английского табака и брусками мыла.
Правда, его секретарша Люси Шмидт, исполнявшая одновременно роль домоправительницы, кухарки, прислуги и швейцара, осматривала меня строго, придирчиво и даже с критическим презрением, но при этом беспрекословно исполняла все распоряжения, сделанные на мой счет Спасом.
Между прочим, она была весьма привлекательной особой. Высокая, стройная, стремительная, только взгляд громадных голубых глаз явно отдавал непроницаемым льдом. При этом когда она смотрела на Жоановичи, лед в ее потрясающих глазах тут же исчезал, и в них сквозило нескрываемое обожание. Но как только Люси отворачивалась от Жоановичи, опять появлялся лед.
Прозвище у этой женщины было весьма интересное, все знали как Люси Фер, то бишь Люцифер или Люси Железо. Последнее даже точнее, ведь в ней, в ее личности было железо и она помогала Жоановичи торговать железом, самым настоящим. Говорят, что без этой Люси гениальные финансовые операции Жоановичи вряд ли были бы осуществлены. Это она вела все счетные книги великого парижского старьевщика.
Внешне они совершенно не подходили друг другу. Она была высокая, статная, изящная, а он маленький, неповоротливый, набитый жиром, облаченный в какой-то безобразный полосатый халат (дома во всяком случае), но взгляд его невероятно пронзительных и одновременно буквально пропитанных лукавством зеленых глаз искупал все.
Люси Фер была в Жоановичи влюблена без памяти и навсегда, на все была готова ради него (это было видно всякому), что же касается самого Жоановичи, не знаю, любил ли он кого-нибудь вообще кроме своих грандиозных сделок, но без Люси жизнь его была просто невозможна. Он сам, кстати, сказал мне как-то: "Люси – самая соблазнительная часть моей личности, которая во всем остальном безобразна".
Кстати, и превосходнейший английский табак (он был у нас тогда дефицитом), который не раз презентовал мне Спас (он и сам поведал об этом), доставался как раз через Люси Фер.
Это именно она со своими подружками прятали у себя английских летчиков, от которых они получали упаковки с английском табаком. Целые залежи этого табака постепенно скапливались на пятом этаже особняка Жоановичи на бульваре Мальзерб. Спас раздавал его потом весьма многим, знакомым и не очень, резистантам и немцам, даже кровопийцам из СС и СД. От английского табака просто невозможно отказаться.
А знал ли, скажем, Бемельбург из IV отдела (гестапо) или сам Кнохен, возглавлявший всю сеть германских спецслужб в Париже, откуда у месье Жоановичи английский табак, да еще и в таком количестве?! Думаю, что все вполне себе знали. Преспокойненько брали у него табачок и всласть покуривали. А трогать Жоановичи даже и не смели, уж слишком важная это была персона для Третьего рейха. Он выискивал металлическое сырье, и от этого в некотором роде зависело будущее Германии. Да и вообще Жоановичи действовал весьма открыто и не думал даже скрывать своих связей с сетями резистантов.
Но вот что тут необходимо прояснить. Да, он был один из больших игроков черного рынка и при этом принципиально отличался от остальных игроков. Те наживались и только, ни о чем ином и не помышляя. Наш же жирный коротышка действовал иначе. Он наживался и как еще наживался, но часть получаемых доходов тратил на то, чтобы вызволять некоторых резистантов из кровавых лап гестапо или хотя бы делал так, чтобы каких-то из арестованных не пытали. Он даже сумел вызволить какое-то количество людей из лагерей (что-то около 150 человек). Я самолично слышал об этом во время одного из процессов над ним.
Как же Жоановичи все это проворачивал? А очень просто и главное открыто. Он устраивал самый настоящий торг, давал немцам взятки. И те в основном брали, не могли не брать, ибо Жоановичи расплачивался миллионами франков. Тут, как вы понимаете, устоять было крайне сложно.
Действовал он открыто, да, но при этом с поразительной хитрецой и с точнейшим пониманием и использованием человеческих слабостей. Мне известен, например, такой случай.
Прошу помнить, что Жоановичи был великим, непревзойденным игроком в покер, игроком, что называется, от бога.
Как-то в ресторане «Две кокотки» лейтенант Келлер из гестапо, что на улице Флорантен (так называемое корсиканское гестапо), проиграл ему весьма крупную сумму. Хитрец Жоановичи «забыл» об этом долге, за что Келлер был ему ужасно благодарен и проникся к величайшему старьевщику огромной симпатией. Через некоторое время Жоановичи подъехал е нему с просьбой освободить одну невинную душу, по чистой случайности оказавшуюся в застенках гестапо. И Келлер не устоял, тем более что Жоановчи отблагодарил его аж парой миллиончиков, плюс саквояжик, набитый английским табаком. Так что Спас действовал как будто просто и открыто, и при этом он выступал уже даже не как карточный игрок, а скорее как шахматист — разыгрывал своего рода шахматные комбинации, незамысловатые лишь с виду, а на самом-то деле весьма хитроумные. И в большинстве случаев одерживал верх.
Вышеприведенный случай с лейтенантом Келлером произошел, думаю, году в 43-м примерно, когда авторитет Жоановичи у немецких властей был уже совершенно непререкаем, но авторитет этот утвердился отнюдь не сразу. Спасу пришлось пройти через кое-какие испытания.
В 1941 году Жоано вступил в крупнейшую сеть Резистанса «Турма месть», которую создали три врача – Виктор Дюпон, Раймон Шанель и Ватервольд. Дюпон занимался разведкой, Ватервольд – терактами, а Шанель – побегами. Жоано вошел в подчинение Раймона Шанель и стал в «Турма Месть» секретным агентом P 1.
Отослав жену с дочками, брата Мордехая (Мишеля) и племянника Азраила в Ла-Рошель, Жоано открыл там филиал компании «Братья Жоановичи. Рекуперация и сортировка». Под прикрытием этого филиала зафрахтовал в Ла-Рошели яхту и через посредничество племянника организовал отправку в Англию бежавших из лагерей французов. В 1942-м Азраил был арестован, а в Париже арестовали и самого Жоано. Тогда он дал сигнал неутомимой и безмерно преданной ему Люси Фер принять меры. И она передала чуть ли не самому штандартенфюреру Гельмуту Кирхену никак не менее пяти миллионов франков, после чего племянник Жоановичи получил всего лишь несколько лет заключения, а сам Жоано был отпущен на свободу незамедлительно.
Больше немцы никогда уже не смели его арестовывать. Он стал слишком важной птицей, человеком абсолютно незаменимым.
Жоано получил спасительную корочку от гестапо. Компания же «Фирма братьев Жоановичи. Рекуперация и сортировка» стала по-настоящему баснословно процветать.
Последнее стало возможно именно благодаря теснейшим связям обитателя особняка на Мальзерб, 205 с немецкими спецслужбами. Ну, и некоторую толику от полученных неисчерпаемых доходов он возвращал потом в виде взяток за некоторых арестантов, узников гестапо и абвера. В спецслужбах все более были месье Жоано довольны и, соответственно, еще более ему покровительствовали.
Все это в итоге способствовало исключительному процветанию бизнеса великого, даже, пожалуй, величайшего парижского старьевщика. Моя супруга называла его не иначе, как «гениальным мусорщиком» и была, считаю, не так уж и не права.
Кое-кто из резистантов, правда, стеснялся, что их вызволил из застенков мусорщик, месье Жоано, Йоська из Бессарабии и старался сей факт стыдливо закамуфлировать или даже вовсе скрыть. Один, помнится (кстати, это был Анри Тетжен, ставший впоследствии министром юстиции) рассказывал совершенно фантастическую историю о том, как проломил крышу вагона в поезде, везшем его в Аушвиц, и сбежал. А между тем, спас сего стыдливого деятеля никто иной как наш Жоановичи, уплатив за него в гестапо на авеню Фош несколько миллионов франков. Спас сам мне об этом случае рассказал, и я ему верю.
Но некоторые, более честные и менее щепетильные, еще способные на благодарность, поистине боготворили Жоановичи и иначе как своим Спасом (Спасителем) и не называли. Ручаюсь за это. Я слышал многократно такого рода признания, в том числе и во время судебных процессов, которыми была отравлена жизнь Жоановичи, начиная с 1947 года.
И я уверен, что таковых признаний могло бы быть гораздо больше, но люди, очевидно побаивались идти наперекор властям, ибо знали, что сверху организована самая настоящая травля величайшего старьевщика Франции всех времен.
Сам я буквально преклоняюсь, пред сей уникальною личностью, но отнюдь не идеализирую ее.
Да, Жоановичи спасал людей от пыток и казней, безо всякого сомнения, но при этом в первую очередь он думал о продвижении своей мусорной империи. Давая деньги и вызволяя из застенков гестапо французов и своих единоплеменников, он совершал благое дело, конечно. Но особенно важно для него было, что он тем самым повышал заинтересованность в себе немецкого начальства, которое, чем ближе дело подходило к концу, тем острее озадачивалось собственным обогащением.
Отдавая миллионы, Жоановичи получал гарантию скорейшего их приращения. И он надеялся (и такой потрясающий умница оказался наивным) получить еще одну гарантию, что после того, как Третий Рейх падет, спасенные им жертвы режима помогут устоять ему и его мусорной империи. Не помогли — империя пала, а точнее была захвачена и съедена без остатка. Но это я забежал вперед.
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
ЖОАНО – БОГ ПАРИЖСКИХ ПОЛИЦЕЙСКИХ
Итак, месье Жоано был секретным агентом сети резистантов «Турма месть» и одновременно имел корочку от гестапо, что дозволяло ему беспрепятственно курсировать по всей захваченной нацистами Европе. Но это еще не все.
Про него с удивительным упорством распространялись слухи, что он в 1925 году был заслан в Париж как агент Коминтерна. Но я в последнее не верю совершенно. В беседах со мной он ругал большевиков нещадно, хотя, конечно, это еще ничего не значит. В общем, я никоим образом не верю, что он агент Коминтерна и связан с коммунистическим подпольем.
А вот что бесспорно и крайне интересно, Жоановичи не просто входил в одну из крупных сетей раннего Резистанса (это было в первый период оккупации в 1940-м и 41-м годах). Потом он еще содержал целые сети Резистанса, содержал на свои «грязные» деньги, добытые в результате торгового сотрудничества с немцами. Каково, а?! Мне кажется, сильно.
И прежде всего он целиком и полностью содержал мощнейшую сеть «Честь полиции».
Должен сказать, что Жоано всегда неровно дышал к полиции, чего даже и не пробовал скрывать. Под его опекой долгие годы находились весьма многие инспекторы и комиссары.
Он любил частенько повторять, сопровождая эти слова своей незабываемой ухмылкой: «Запах комиссариата меня возбуждает». В общем, нет ничего удивительного в том, что сеть «Честь полиции» полностью была на его содержании. Более того, он был одним из боссов этой подпольной организации. Говорят, без его согласия они не выходили ни на одну акцию.
И ежели бы Жоано на рассвете 19 августа 1944 года не доставил к парижской префектуре транспорт, бензин, оружие, то восстание просто не смогло бы начаться. И когда Жоано, смеясь, говорил впоследствии: «Это не генерал Леклерк взял Париж, а я», то в этой шутке была явная доля истины. Тем не менее, а точнее благодаря этому, когда до сведения генерала де Голля довели это bon mot великого мусорщика, тот был в бешенстве.
Когда же немцы ушли из Парижа, штаб «Чести полиции» разместился в особняке Жоановичи на бульваре Мальзерб, а сам он находился под неусыпной охраной бойцов «Чести полиции» вплоть до своего исчезновения из Парижа в марте 1947-го года. Но Жоановичи навсегда для ветеранов «Чести полиции» остался абсолютным авторитетом.
Когда в феврале 1965-го года Жоановичи не стало, на его могилу был возложен громадный венок с надписью: «Нашему товарищу – от «Чести полиции», от благодарных друзей».
Конечно, надпись на траурном венке ровно ничего не доказывает, но в Париже упорно и довольно-таки долго поговаривали, что если бы не Спас, то не было бы и никакой «Чести полиции». И я сам такого же точно мнения.
Но вообще-то в истории возникновения «Чести полиции» много загадочных и темных пятен, а сам Жоановичи предстает в довольно двойственном свете. Но тут еще необходимо помнить вот что.
25 августа 1944 года в Париж вошла дивизия Леклерка. А 30 августа на ферме Базоши были арестованы Анри Лафон и Пьер Бони – главные заправилы французского гестапо (один бывший уголовник, другой – бывший полицейский инспектор).
И «сдал» этих двух странных личностей, за которыми тянулись обильные кровавые следы, никто иной, как Жоановичи.
Данного обстоятельства те из громил французского гестапо, которым удалось выжить, не простили ему никогда. Они, в частности, пытались всячески опорочивать личность Спаса, что сказалось и на тех версиях касательно возникновения «Чести полиции», которые циркулировали во Франции в послевоенные годы. Будем об этом обстоятельстве помнить.
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
«ЧЕСТЬ ПОЛИЦИИ»
Сеть Резистанса «Честь полиции» возникла в ноябре 1943 года. Безо всякого сомнения, поздновато. Шел ведь уже третий год оккупации. Что же это наши доблестные полицейские раньше не определились в своем отношении к захватчикам? Чего, собственно, ждали?
Думаю, поначалу были уверены в полной и окончательной победе фюрера. Вот и сидели тихо, не рыпались. Даже когда в мае 1942-го года в Париж прибыл личный представитель Гиммлера генерал СС Карл Оберг, и все пошло очень жестко. Не спрашивая одобрения французской полиции, немцы начали расстрелы заложников, и в больших количествах. Но флики, тем не менее, все еще продолжали помалкивать. Это только Сталинград их, видимо, вразумил. Так или иначе, но решились организоваться и выступить лишь в конце 1943 года.
Однако начало деятельности «Чести полиции» оказалось неудачным и страшным, даже трагическим.
Учредительный съезд этой подпольной организации состоялся в уютном подвальном зальчике шикарного, стильного брассери «Зиммер».
Было выбрано именно это помещение. Случайные посетители туда не спускались, как правило, и то, о чем говорилось, наверху никак не могло быть слышно. В общем, в этом зальчике можно было обо всем поговорить, не страшась посторонних глаз и ушей. Правда, выбраться из этого зальчика можно было лишь по узенькой винтовой лестнице. Так что в некотором роде это была западня, о чем устроители не подумали.
Короче говоря, все участники учредительного съезда «Чести полиции» были схвачены на месте, бежать ни у кого не было возможности. Часть из них была тут же и расстреляна, а остальных отправили прямиком во французское гестапо, в том числе и комиссара Дубена, который должен был стать председателем «Чести полиции».
Да, это была катастрофа. Однако через короткое время полицейские собрались опять, в другом месте и сеть резистантов «Честь полиции» все же начала действовать. Председателем организации был избран бригадир Андре Фурнье, а секретарем его стал Пьеднуар, полицейский-велосипедист. Оба они были близкими знакомцами месье Жуано и вместе они отлично сработались.
А расправу над первым учредительным съездом «Чести полиции» устроил Поль Клавье. Это бы страшный человек: убийца и садист. Он был племянником еще более страшного человека – Лафона, главы французского гестапо.
Так вот бывшие сотрудники Лафона, те, что выжили, рассказывали следующее.
Поль Клавье явился будто к Жоановичи и стал жаловаться, что дядюшка не дает ему интересных розыскных дел, ибо хочет единолично проводить интересные, выигрышные расследования. И будто бы тогда Жоановичи поведал племяннику Лафона о готовящемся учредительном съезде «Чести полиции». Тогда Клавье, прихватив знаменитого футболиста Виллеплана (он работал у Лафона, во французском гестапо) и еще несколько головорезов, к назначенному времени отправился к брассери «Зиммер». В результате и был захвачен весь первый состав учредительного съезда.
По утверждению бывших гестаповцев Жоановичи «сдал» полицейских во главе с комиссаром Дубеном, ибо последний совершенно не доверял великому старьевщику и не хотел иметь с ним общих дел.
По версии бывших гестаповцев Жоановичи хотел во что бы то ни стало «провести» в председатели организации послушного ему Фурнье, у которого, пока был жив комиссар Дубен, не было никаких шансов.
Я лично лафоновцев презираю безмерно и в их версию не верю ни на йоту, почитаю ее чистейшей клеветой, но все же не могу не изложить сейчас, для полноты картины.
Да, Жоановичи и Фурнье на ниве «Чести полиции» отлично сработались, но при этом нет абсолютно никаких оснований утверждать, что великий мусорщик сдал целую группу отборных французских полицейских в руки французского гестапо.
То была явная месть страшных бандитов и убийц за кошмарного Лафона, который благодаря Жоановичи не сбежал в Испанию, как планировал, а был предан в руки французского правосудия. В общем, Жоановичи-Спаса фашисты, а точнее именно гестаповцы, сами густо замаранные кровью, решили «опустить», им не терпелось превратить его в изменника.
Но ежели история возникновения сети резистантов «Честь полиции» чрезвычайно запутанна и очень темна роль в этой истории Жоановичи, то совершенно бесспорна практически последняя акция «Чести полиции».
Восстание 19 августа открыла префектура Парижа. Вообще у восставших было совсем немного оружия. Всю префектуру, как я уже писал, вооружил один Жоановичи, он даже доставил туда еще и трехцветные повязки. В общем, ежели бы не Спас, восстание, судя по всему, так бы и не состоялось, даже, может, и не началось бы, ведь сигнал к выступлению подан был как раз из префектуры.
Обычно этот факт у нас, то бишь во Франции, стараются, насколько я могу судить, начисто игнорировать, а между тем он ведь совершенно очевиден и совсем не маловажен. Подчеркиваю, не случайно забыли, а именно стараются игнорировать, и делается это преднамеренно, дабы вычеркнуть Жоановичи из движения Резистанса. Кое-кто наверху как видно считает, что он слишком не комильфо, что он слишком уж нарушает благостность общей картины.
Но из песни, как мы, русские, говорим, – слов не выкинешь. Человек из гестапо содержал мощную сеть Резистанса. Так было. И он при этом никого никогда не сдавал в гестапо, а только вызволял оттуда. Между прочим, впоследствии, на одном из многочисленных процессов, развязанных против него, когда обвинитель спросил: «Как вам не стыдно? Как это вы удосужились продаться гестаповцам?», Спас, с присущей ему незабываемой ухмылкой ответил: «Как это я продался?! Это они продались мне, это ведь я им платил! Я, старый еврей, платил им, и они, безупречные арийцы, таки брали у меня».
И если бы не этот человек, мусорщик, имевший корочку от гестапо, то парижское восстание было бы совершенно невозможно. Кстати, эта презренная корочка 19 августа 1944 очень даже помогла и даже более того, спасла, обеспечила начало восстания.
Как рассказывал мне потом сам Спас, когда на рассвете того августовского дня он вез оружие в префектуру, его остановил эсэсовский патруль, и он предъявил свой документ из гестапо, после чего и был незамедлительно и беспрепятственно пропущен далее по набережной Сены, к префектуре, где уже были наготове бойцы «Чести полиции».
Кстати, с этим оружием, вышла целая история, а точнее – грандиозный скандал, который деголлевские агенты и пропагандисты раздували потом целые десятилетия, дабы вконец очернить Спаса.
Окончание читайте здесь
