Рассказ, в котором начисто отсутствует вымысел, продолжающий его первую часть "Великий мусорщик"
Ефим КУРГАНОВ, Париж
Жозеф Жоановичи. Фото из полицейского архива
ГЛАВА ПЯТАЯ.
ДЕЛО РОБЕРТО СКАФФА
Из рукописи князя Федора ШЕРБАТОВА
Оружие для «Чести полиции» Жоановичи доставил заблаговременно – ровно за месяц до начала восстания, а именно 19 июля 1944 года. На рассвете того необычайно жаркого дня он в сопровождении Пьеднуара, помощника директора «Части полиции» Армана Фурнье, отправился на Сену-и-Марну, в направлении городка Мелун, в окрестностях которого был расположен монастырь Броссе-Монсо. С ними был еще Роберто Скаффа, который впоследствии как раз и стал для Жоановичи источником многолетних несчастий.
Этот Роберто Скаффа, по кличке Боб, был восемнадцатилетним юнцом. В эту поездку его буквально навязала мамаша – булочница мадам Скаффа, дама экзальтированная, страстная и необычайно настырная. Она ходила в любовницах у одного офицера гестапо, но сына «отдала» в Резистанс, утверждая, что ее ненаглядный Роберто страстно мечтает бить захватчиков до той поры, пока они не покинут территорию Франции. Она практически набросилась на Роберта Ликура, бывшего потом не раз министром юстиции. Сей Ликур курировал несколько сетей Резистанса, в том числе и «Честь полиции». И мальчика в итоге взяли.
В общем, в громадном черном "ситроене" Жоановичи оказались в то утро сам хозяин, Пьеднуар и Роберто Скаффа. По пути на Сене-и-Марне к ним присоединились представители ФФИ (французские внутренние силы) полковник Массне и капитан Дюбуа. Впоследствии они исчезли, видимо, были уничтожены немцами.
Настоятель монастыря Святой Марии, расположенного у Мелуна, отец Симон был извещен о прибытии «гостей» запиской Роберта Ликура, своего приятеля. С Жоановичи он был знаком лично и в первую очередь обращался к нему, воспринимая остальных приехавших как часть его свиты.
Отец Симон вызвал отца эконома, тот в свою очередь повел Жоановичи и прибывших с ним к шести монахам (все они потом погибли), которые отвели их на старое монастырское кладбища, где в нескольких пустых могилах было спрятано оружие. Жоановичи отвез его под Париж, в Нейи, спрятав в доме, который ему принадлежал.
Но уже через несколько дней все монахи, участвовавшие в этой акции, оказались в гестапо Сены-и-Марны. Гауптшурмфюрер Вильгельм Корф, возглавлявший службу гестапо на Сене-и-Марне, допрашивал арестованных жестоко, с пристрастием, но они никого не выдали. Роберто Скаффа предложил «Чести полиции» напасть на отделение гестапо, что на Сене-и-Марне и отбить монахов. Фурньен отказал самым решительным образом, а Жоановичи добавил, что это чистая провокация, которую, видимо, придумал гестаповский офицер, любовник мадам Скаффа.
Однако на этом дело не закончилось. 27 июля у Шатильонских ворот, в лесу, Пьеднуар застрелил Роберто Скаффа, объяснив это тем, что мальчишка работал на гестапо. Там же в лесу видели желтый "ситроен". Его колеса тоже были выкрашены в желтый цвет. Вообще у Жоановичи был свой автопарк, и все его транспортные средства выделял один знак – колеса выкрашивались в желтый цвет. Возможно, в тот день у Шатильонских ворот находился сам Жоановичи, но не исключено, что и нет. Но автомобиль принадлежал ему.
Сначала Фурнье хотел наказать своего помощника за самоуправство, но потом согласился с тем, что Скаффа был связан с гестапо. А затем последовало продолжение и весьма затянувшееся.
Война закончилась, и мадам Скаффа развила бурную деятельность по реабилитации своего сына и очернению Жоановичи. Она нашла людей в окружении де Голля (один из них полковник Реми), и они с упорством и агрессией стали доказывать, что убийство Роберто Скаффа организовал сам Жоановичи, который будто бы вел грязную двойную игру и что это никто иной как Жоановичи сдал монахов в гестапо. Мальчик будто бы догадался об этой двойной игре, за что Жоановичи и расправился с ним.
Эта версия, направленная прямиком против Жоановичи, делавшая из него врага Резистанса, не только заполнила столбцы газет. Она стала темой для судебных исков против Спаса. И состоялась целая череда процессов. А репутацию ему испортили навсегда.
ГЛАВА ШЕСТАЯ.
В СВОБОДНОМ ПАРИЖЕ НЕ ВСЕМ ДЫШИТСЯ ЛЕГКО
Когда Париж был очищен от немцев, особняк Жоановичи день и ночь охраняли бойцы из «Чести полиции», уже совершенно открыто. Но дома он бывал, в общем-то, не так уж и часто. Префект Парижа Луизе (он, понятное дело, был выкормыш «Чести полиции») наградил его медалью и выделил в здании префектуры отдельный кабинет. Правда, на все эти благодеяния по отношению к старьевщику кое-кто наверху смотрел косо. Луизе отправили в отставку по болезни (все из-за нашего Жоановичи), а потом отправили губернатором в Африку, где он вскорости и скончался. Новый префект Парижа Зивес тоже был из «Чести полиции» и также благоволил к Жоановичи.
Наш же герой всерьез не воспринимал сгущавшиеся над ним тучи. Был настроен чрезвычайно бодро и решительно. Он в своем кабинете в префектуре, коим чрезвычайно гордился, вершил большие дела, заключая контракты с американским военным командованием.
Что касается недругов, то Жоано был тогда уверен, что рано или поздно всех одолеет. Он еще не хотел признать, что с ним воюют даже не столько отдельные личности, сколько сама французская республика. Но думаю, что когда в марте 1947-го он бежал из своего кабинета в префектуре (об этом эпизоде я еще расскажу), ему уже многое было понятно. Именно после того случая как раз и уволили префекта Луизе. Уволили как видно за то, что он дал возможность Спасу исчезнуть. А ведь префект Парижа – это очень серьезный пост и чтобы его покинуть, нужны весьма веские основания. Значит, поддержку, которую он оказывал месье Жоано, наверху сочли серьезным проступком и даже преступлением. Оказывается, поддерживать Жоано государственные чиновники просто не имели права. Если же они это делали, их по-настоящему наказывали, вплоть до увольнения.
А борьба с Жоановичи, кстати, началась практически сразу же после освобождения Парижа. Даже то, что он «сдал» главарей французского гестапо, не возымело никакого действия на власть предержащих. Хотя, если бы не Жоано, Лафон и Бони, явно утекли бы в Испанию и избегли бы смертной казни, которой так заслуживали. То что Жоано в 1943–44 годах самым активнейшим образом субсидировал сеть «Честь полиции», об этом в окружении генерала де Голля вспоминать более никак не хотели.
Спас мне показал как-то копию одного интереснейшего документа. Это письмо дивизионного комиссара Армана Фурнье, шефа движения «Честь полиции». Письмо датировано первым декабря 1945-го года. И представляет оно собой оправдание-реабилитацию Жозефа Жоановичи.
В письме шефа «Чести полиции» засвидетельствовано, что это именно никто иной как месье Жоановичи вызволил из застенков гестапо мадам Ирен Демарто, секретаря движения «Liberation Nationale», а также мадам Компинчи, члена сети «Ajax», что это Жоановичи разоблачил сотрудника парижского гестапо Плаке, который вел радиоигру с лондонской разведкой и т.д.
Это письмо, как поведал мне Спас, Фурнье разослал по разным инстанциям. И что же? Никто так и не прореагировал. Позитивная информация о Жоановичи так и не была никем замечена, ибо не была нужна.
И тут со всею неизбежностью возникают вопросы.
Так что же происходило? Кто и за что так сильно невзлюбил Спаса в освобожденной от немцев Франции?
А невзлюбил Жоановичи даже не отдельный человек, а целая структура, и весьма мощная: внутренняя французская разведка (ДСТ). Причем, решение о ее создании было принято уже в августе 1944 года, то есть уже через несколько дней после взятия Парижа.
И как только служба ДСТ была создана, во Франции сразу же и началась бешеная травля Жоано, которая проводилась с поистине государственным размахом.
ГЛАВА СЕДЬМАЯ
ДСТ = ГПУ
С моей личной точки зрения, ДСТ есть прямой аналог большевистского ГПУ. Это служба, организованная для слежки за своими же гражданами — Управление по наблюдению за территорий.
Возглавил эту новейшую для Франции структуру 32-летний молодой человек, некий Роже Вибо (настоящая фамилия Варен). Он прибыл в августе 1944 года в Париж и уже обладал своеобразным опытом.
В Лондоне, в деголлевской разведке (БСРА) Вибо возглавлял отдел контрразведки. Он завел там картотеку на всех членов Резистанса, культивировал доносы, применял пытки (самолично пытал). На Вибо после одного скандала пожаловался сам Черчилль, и де Голль услал его с боевым заданием за пределы Англии. А как только Париж был освобожден, Вибо появился там, сразу предложив создать внутреннюю французскую разведку. И в ноябре 1944 года уже учреждается ДСТ. Вибо, став первым директором управления наблюдения за территорией, тут же нацеливает эту службу на охоту за Жоановичи.
Зачем Вибо вдруг столь остро понадобился Спас?
В точности не знаю, но предположения могу высказать. Во-первых, Вибо был страстным и неутомимым гонителем евреев. Слышал я, например, о таком случае. Де Голль в Лондоне будто бы как-то сказал о Вибо: «Да он меня хочет втянуть во второе дело Дрейфуса».
И еще надо упомянуть хотя бы кагуляров — тайную фашистскую организацию, которая в 1937 году устроила во Франции кучу террористических актов. В данном случае это просто необходимо.
Возглавлял ее инженер Делонкль, который потом, когда пришли немцы, серьезно с ними сотрудничал и организовал в Париже взрывы синагог. Так вот секретарем этого Делонкля по кагулярской организации был полковник Пасси. Именно полковник Пасси в 1940 году и возглавил разведку де Голля (БСРА), именно он и взял к себе в заместители Роже Вибо.
Я не знаю в точности, был ли сам Роже Вибо кагуляром. Но евреев он ненавидел, полковник Пасси к нему благоволил, и Вибо явно потом пропитался кагулярскими идейками.
Ключ к пониманию того, зачем в 1944-47 гг. была устроена травля Жозефа Жоановичи, как мне кажется, лежит как раз в кагулярстве, для которого еврейство неизменно было врагом Франции номер один.
Вообще кагуляры – весьма большие доки в области всяких мерзких провокаций, в том числе и антиеврейских. Я знавал лично одного из них, он был из славян (хохол — так в оригинале — Е.К.) – Пьер Фурко.
Как-то, будучи сильно подшофе он поведал мне о нескольких кагулярских каверзах. А они не только самым зверским образом убивали евреев, но всячески опорочивали в стране различных деятелей еврейского происхождения. Использовались при этом любые средства.
Фурко сказал мне: «Все средства хороши, дабы поднять против них общество». Между, прочим, этот самый Фурко был помощником полковника Пасси, именно он и привлек Вибо в деголлевскую разведку.
Так или иначе, но Роже Вибо, став во главе ДСТ, сразу же сделал Жоановичи одной из главных своих мишеней. А когда Спас 5 марта 1947 года, не выдержав преследований, исчез из своего кабинета в парижской префектуре, именно Вибо организовал его чрезвычайно масштабную травлю во французской прессе. Некоторые из моих весьма осведомленных знакомцев говорили даже, что это травля эта вызывает прямые ассоциации с делом Дрейфуса. Только в том случае пресса разделилась на дрейфусарскую и антидрейфусарскую, а в нашей истории имела место единая массированная атака, шквал, обрушившийся на Спаса.
Ну, может быть и так. Аналогия с делом Дрейфуса, кажется, и в самом деле вполне законна. Хотя, надо признать, делалось все еще более жестко и последовательно. Защитников Жоановичи я лично что-то не припоминаю. Впрочем, может, память меня старика подводит.
Но что совершенно очевидно и не подлежит обсуждению, так это то, что травля Спаса во французской прессе имела несомненный антисемитский душок, причем весьма сильный. Эта травля уже изначально представляла собою заказную кампанию.
Все разыгрывалось буквально как по нотам. И непосредственно дирижировал, безо всякого сомнения, сам Роже Вибо.
А одним из наиболее усердных исполнителей, таким цепным псом явился, кстати, небезызвестный полковник Реми. Теперь-то он строчит дешевые кинокомедии на тему Резистанса («Атлантический вал» может, видели?). И сам даже стал сниматься. А начинал он с того, что оказался первым агентом, которого полковник Пасси заслал в оккупированную Францию, когда возглавил в Лондоне разведку де Голля. После войны полковник Реми стал ярым деголлевским пропагандистом и в еженедельнике «Перекресток», газетке «Освобожденный парижанин» и других изданьицах того же сорта усиленно поливал грязью «гестаповца» Жоановичи.
Так что письмо дивизионного комиссара Армана Фурнье, представлявшее заслуги Жоановичи как резистанта, тут никак не подходило. Вот на это письмо практически никто и не обратил у нас внимания, как я понимаю.
Выделялся, подчеркивался, усиливался, даже гиперболизировался тогда совершенно иной аспект, который можно определить так: «еврей-гестаповец».
А то, что этот удивительный гестаповец не сдал в гестапо ни одного человека, но зато вызволил из гестапо множество людей, это, кажется, никого ни в малейшей степени не интересовало. Более того такого рода информация была совершенно не нужна и даже опасна, ибо надо ведь было подготовить общественное мнение республики к целому каскаду процессов против Жоановичи. Над этим работала вся внутренняя разведка республики и, увы, работала с успехом. Вот и подготовили. И в конце концов таки засудили к нашему всеобщему позору бывшего благодетеля «Чести полиции».
ГЛАВА ВОСЬМАЯ
НЕСКОЛЬКО РАЗЪЯСНЕНИЙ КАСАТЕЛЬНО ТОГО, ЧТО ПРЕДСТАВЛЯЛО СОБОЙ БЮРО ОТТО
Итак, все силы ДСТ были брошены на дискредитацию одного человека. Который мог рассчитывать лишь немного на брата, а в основном только на верную Люси Фер. Поговаривали, что голова Жоановичи есть счетное устройство, работающее бесперебойно. Но все-таки даже с помощью своей Люси внутреннюю разведку ему было не одолеть.
Какие же цели преследовал Роже Вибо, объявив войну великому, но все же старьевщику? Тут ведь на одну лишь ненависть к евреям дело не спишешь. Какие конкретные цели ставил перед своей службой глава ДСТ?
Ну, прежде всего, следует назвать финансовый фактор. Все громадное состояние Жоановичи, как тогда говорили и даже писали, было украдено у Франции. И его следовало вернуть назад, Франции. Это было общее место. Так же, я уверен, считал сам Роже Вибо.
И у Жоановичи все отобрали. Буквально все. Умирал он в нищете, находясь на полном содержании у Люси Фер, в ее крошечной квартирке. Отобрать-то отобрали, но на этом отнюдь не успокоились. Шквал атак на Спаса все равно продолжал нарастать. Выходит, была еще какая-то причина? Думаю, что была и мне кажется, что я знаю, в чем она заключалась. Попробую сейчас ответить.
Я вынужден начать издалека, а именно с перемирия Гитлера с маршалом Петэном, заключенного 22 июня 1940 года. Как рассказывал мне месье Жоано, ссылавшийся при этом на рассказ штандартенфюрера Гельмута Кнохена, по условиям этого перемирия Франция брала полностью на себя содержание немецких войск на территории Франции. Это двадцать миллионов рейхсмарок в сутки (что-то около 400 миллионов франков).
Однако же этого фюреру показалось недостаточно. На одном из совещаний, посвященных установлению во Франции нового порядка, он орал: «Они должны расплатиться за все и сполна». И тогда хитроумный адмирал Канарис разработал план, как выжать из Франции все, что только мыслимо и немыслимо.
Канарис прислал в Париж экономиста капитана Вильгельма Радеке, и тот смоделировал разветвленную модель черного рынка. Из ежесуточных двадцати миллионов рейхсмарок часть отправлялась в Германию, часть шла на содержание войск, расквартированных во Франции, но оставалась еще одна часть. Она должна была идти, чтобы расплачиваться с французами, которые одновременно были и агентами абвера и торговцами. Последние скупали (на французские же деньги, на то, что оккупационной администрацией было получено от Петэна, немцы не вкладывали ни пфенинга) золото, серебро, сталь, ртуть, медь, каучук, духи, вина, которые и отправлялись в Германию.
Так что все Франция пошла на продажу, которую осуществляли граждане Франции на французские деньги.
Капитан Радеке в парижском отделении абвера сформировал так называемое Бюро Отто, поставил во главе его же капитана Германа Брандла, низкорослого, пухлого, но чрезвычайно пронырливого толстяка. Я встречал его несколько раз у Спаса и тот покрыл Париж и окрестности целой сетью закупочных контор, через которые как раз и шла бешеная торговля, приводившая к огромным обогащениям. Я знаю, что несколько скупочных контор находились на площади Буа де Булонь, но это далеко не все.
Спас говорил мне (а у него были свои закупочные конторы), что у бюро Отто было не менее пятисот торговых агентов, а еще ведь были посредники и клиенты. В общем, куча народу дико обогащалась, именно дико. Причем, многие из этих торговых агентов, считаясь сотрудниками абвера и СД, имели право арестовывать и вести допросы, то есть фактически они ловили под видом резистантов разных лиц, пытали их, выжимали дополнительные средства. Эти закупочные конторы были одновременно такими самопальными отделами гестапо. Немцы это только поощряли, ибо прибыль текла не реками, а океанами.
Вот такая была спланирована милая система, имевшая целью раздеть донага Францию руками французов. Большинство всех этих торговых агентов и по совместительству гестаповцев после войны уцелело. Процессы против них если изредка и начинались, то быстро потом прикрывались, дабы не было лишнего шума.
Отыграться было решено на одном лишь Жоановичи. И как раз эту операцию и осуществила внутренняя французская разведка (ДСТ), которая и занялась всесторонней дискредитацией великого старьевщика.
Затем была устроена целая серия процессов над ним, и весь мир узнал в итоге об отвратительном еврее, который сотрудничал с немцами и грабил безбожно Францию. А ведь это бы ЕДИНСТВЕННЫЙ из многочисленных сотрудников бюро ОТТО, который часть добытых деньжищ тратил на поддержку Резистанса.
Отсидев, хоть и не до конца, последний свой срок, Жозеф Жоановичи был наконец-то отпущен на свободу. Произошло это в конце 1962 года. Но был отпущен, подчеркиваю, по болезни. Его де Голль отказался помиловать.
А Жоановичи, сидя в тюрьме, писал обширные послания президенту (так выяснилось, что он вполне владеет французской грамотой). Он даже не просил помилования, а требовал над собою нового суда. Спас был уверен, что сумеет оправдаться. Однако ни нового суда, ни помилования он так и не дождался.
Кстати, в это же примерно время генерал Де Голль по необъяснимым для меня и многих других парижан причинам помиловал и отпустил двух немаловажных и даже страшных персон, замешанных в многочисленных пытках и расстрелах, а именно – штандартенфюрера СС Гельмута Кнохена, ведавшего всеми силами СД на территории Франции, включая гестапо, и обергруппенфюрера СС Карла Оберга, подписавшего все без исключения приказы о казни десятков тысяч заложников, об отправке евреев и резистантов в лагеря смерти.
Сначала этим двум убийцам смертную казнь заменили пожизненным заключением, под Новый год (31 декабря 1959 года), а пожизненное заключение де Голль заменил им на двадцатилетний срок. Отличный подарочек для преступников, не правида ли?
Но это еще не все. 28 ноября 1962 года де Голль их помиловал, и рождество Оберг и Кнохен встретили у себя дома, в кругу своих семей.
Они оба, приговоренные к смертной казни сначала британским, а затем и французским трибуналом, затем оказались непостижимым образом, совершенно беспричинно вдруг достойны помилования, а вот секретный агент P 1, спасший от гибели немало евреев и резистантов, отчего-то оказался помилования не достоин, и также беспричинно, я полагаю.
ГЛАВА ДЕВЯТАЯ,
ЗАКЛЮЧИТЕЛЬНАЯ
О СУДЬБЕ СПАСА, И ОПЯТЬ НЕМНОЖКО О ЛЮСИ ФЕР
Интересно, не так ли? Да, крайне интересно, как представляется. Но при этом судьба Жозефа Жоановичи навевает ужасную грусть, во всяком случае, на меня. Ничего не попишешь, французская республика оказалась исключительно неблагодарной по отношению к великому мусорщику, к уникальному надо наконец-то признать финансовому и политическому деятелю времен оккупации.
Меня лишь бесконечно утешает одно обстоятельство, и вот какое именно: с Жоано до самого конца оставалась его Люси Фер, несколько со временем располневшая, осевшая что ли, но все такая же безраздельно преданная своему боготворимому шефу. Да, истинная Люси Фер, но сохранившаяся без малейших налетов ржавчины.
Получается, что Люси Фер гораздо надежнее, справедливее, симпатичнее, чем французская республика. Впрочем, может быть всему виной мой безрадостный, чисто эмигрантский взгляд на вещи. Я ведь, хоть и родился в Париже и прожил там всю свою долгую жизнь (теперь я ее уже доживаю), до сих пор ощущаю себя чужим, беженцем.
И Жоановичи был тут неискоренимо чужим, что как раз нас и сближало, меня князя-рюриковича и бессарабского еврея, родители которого, кажется, погибли во время погрома 1904 года, когда ему было всего несколько лет от роду.
Это беженство Спаса я все время остро чувствовал. Собственно, он был в Париже чужим даже тогда, когда был тут весьма необходим и очень многим, когда многие активно пользовались его услугами, опытом, его даром гениального дельца. И эта чуждость Жоановичи французскому миру только неуклонно нарастала со временем, все более приобретая истинно трагедийный накал.
И если бы ни верная Люси Фер, его, безо всякого сомнения, ждала бы в Париже судьба клошара. Увы, я ничуть не преувеличиваю, высказываясь подобным образом.
Жоановичи не просто ограбили и бросили. Его подло вышвырнули! И вышвырнули прямиком на улицу. Решили пустить по миру в самом прямом смысле этого слова.
Государство ведь забрало не только все его состояние буквально до самого последнего франка! Оно забрало не только пятиэтажный особняк на бульваре Мальзерб, но даже и убогую квартирку на улице Праздников, в Клиши.
Да благословит Господь Люси Фер за ее преданность своему господину! Да оценит Господь по заслугам ветеранов из «Чести полиции», как мне ведомо, навещавших Спаса до последнего дня его жизни! А я вот, каюсь, не навещал его в 1963–65 годах, побаивался осуждения со стороны окружающих. Со стыдом, но все же признаюсь в этом на склоне своих дней.
Понимаете, из него ведь специально сделали такую скандально известную, постыдную, клейменую фигуру, которая должна была прикрыть собою страшный грех тех многочисленных французов, что сотрудничали со спецслужбами третьего рейха.
И вот многие во Франции страшились в 60-е годы даже приблизиться к Жоановичи. Причем, боялись они при этом не только общественного осуждения, но еще и неприятностей от ДСТ, и неприятностей весьма реальных. И я увы, был в их числе.
Мне, эмигранту, внимание со стороны разведки не сулило ничего хорошего. Быть обвиненным в сообщничестве с печально знаменитым Жоановичи было очень даже опасно по тем временам. А меня вполне могли обвинить, если бы прознали, что я в оккупационное время не раз наведывался на бульвар Мальзерб, 205. Роже Вибо и его звери уж мне бы спуску не дали. Я не оправдываюсь, просто честно говорю, как было.
Но хоть я и не навещал Спаса в последние, особенно сложные годы его жизни, при этом полностью осознавал, что подлые, нечестные люди наверху, преследуя свои грязные цели, просто решили сделать из него козла отпущения.
Внутренне я глубоко сочувствовал и симпатизировал Жоановичи. Просто не мог себе позволить выражать это публично.
ВМЕСТО ЭПИЛОГА
Да, о Спасе, безо всякого сомнения, можно рассказать всякое. В самом деле, он имел корочку от гестапо, сотрудничал в экономической сфере с абвером. Но вместе с тем это был единственный как минимум, из множества сотен французский делец, который использовал свои связи с новой властью не только ради личного обогащения, но и ради спасения своих сограждан. Я знаю, что мне возразят, что он это делал на тот случай, если немцы вдруг проиграют. Мол, это был запасной вариант, припасенный умелым игроком.
Может быть, не знаю. Мотивы поступков наших это вообще чрезвычайно сложная субстанция. Но совершенно очевидно одно, Жоановичи спасал людей, пичкая гестапо грандиозными взятками.
Да, были и остаются на его репутации очень даже темные пятна, я отнюдь не пытаюсь этого обстоятельства отрицать. Однако дело все в том, что спасенные им человеческие жизни, это такой аргумент, которому противопоставить просто нечего!
Разве не так? Или это мне только кажется? Или, может, я просто перешел уже в фазу старческого слабоумия? И все-таки я непоколебимо убежден, что добрые дела Спаса едва ли не полностью перечеркивают все его делишки.
Я уверен, что когда-нибудь гнуснейший антисемитизм, позорно господствовавший в деголлевской разведке, еще будет по-настоящему разоблачен и непростая, сложная фигура Жозефа Жоановичи получит наконец-то свое историческое оправдание.
Настоящие же заметки это всего лишь пристрастные свидетельства очевидца. Прошу этого не забывать.
(Мне уже 91-й год, я почти не вижу. Записывала под диктовку мою внучка Эвелин Жак).
Г. Венсен. 10 августа 2014 года.
