Эпизод Первой ливанской войны с религиозно-эротическим подтекстом
Из услышанных историй о Первой ливанской запомнилось, как командир рассказчика, религиозный еврей, осматривал в бинокль окрестности и увидел, как в соседней деревне, во дворе, что на краю, девушка собирается обливаться водой. Бинокль хороший, но позиция для комфортного шоу "Бат-Шеваʺ (в русском варианте – Вирсавия) была не идеальной. В душе лейтенанта боролись религиозность со сладострастием. Последнее победило (молодой, в общем-то, был парень, да и желание немножко вот так сбежать от ужаса войны — присутствовало; нет ничего более мирного и безобидного, чем зрелище юной купальщицы), и он пополз менять позицию лучшего обзора ради. Почему пополз? Потому что снайперы. Каким-то чудом на их участке не было двухсотых (убитых), но разной степени ранений была коллекция на целый полевой госпиталь. И все из-за двух-трех снайперов в округе; голову поднять не давали от слова вообще.
Короче, сменил лежку, настроил окуляры, а на заднем дворе длинноволосый объект уж освободился от верхнего слоя. Девушки местные одевались скромно, и процесс заголения занимал некоторое время.
…И тут-то совесть нашего бойца и замучила! Я тут, блин, в нешуточной заварушке, вокруг враги, стреляют, гибнут люди. А на мне ни царапины! Цел и здоров! И все, безусловно, слава — Б-гу! Он бережет, Он спасает, Он не дает кусочку металла пронзить мягкое тело. А я для Него, что, не могу напрячься и не пялиться на то, на что зырить не след? Это такая, блин, благодарность?!
Эти мысли нахлынули на него душной жаркой волной стыда, он покраснел, как девочка, и, от стыда за себя, за свою слабость, он буквально уткнулся носом, лицом с алеющими щеками в жесткую каменистую ливанскую почву.
И пуля, крайне метко пущенная арабским снайпером, вошла ровнехонько в линзу бинокля, разворотив его, и, с визгом рикошета, ударившись о жесткий камень, ушла в синеву. Только глаза не было у этого окуляра. Не было, потому что ʺнарод святойʺ — не просто горделивое звание, а это отцы наши зубами вырывали у природы своей. Им хотелось то и се, их влекло к запретному, и никто бы не узнал. Но они говорили себе: ʺЯ люблю своего Творца, и наши с Ним отношения мне дороже сиюминутного и проходящего наслаждения!"
И у отцов выросли дети, как этот лейтенант. Настоящие. Как линейка, как кремень, как любовь малыша к маме.
— Ну, как такого не беречь, а? — сказал рассказчик, и славно, со старческой такой хитрецой, улыбнулся.
