Юрий Норштейн о творчестве и своих соратниках
Сергей ГАВРИЛОВ
Каждый фильм режиссера-мультипликатора, сценариста и художника Юрия Норштейна уникален и свидетельствует о том, что его автор пропустил через себя глубинные пласты мировой культуры. Именно потому эти работы ювелирно точны по всем аспектам, они из тех, что не имеют срока давности.
В декабре и январе в берлинской Galerie Vinogradov проходила выставка «Искусство анимации», на которой были выставлены жикле и рисунки-подлинники художника-постановщика, соратницы Норштейна по фильмам и его супруги Франчески Ярбусовой, а также самого Юрия Борисовича. Вскоре после вернисажа он дважды встретился с публикой – в PANDA-Theater и Judisches Gemeindehaus. Недавно выставка работ Норштейна в его присутствии прошла и в Тель-Авиве — в галерее "Альтман".
Норштейн подчеркивает:
«Зрители должны знать своих героев. Обычно шумят: „Режиссер, режиссер!“ Ничего подобного! Что такое режиссер без кинооператора, без художника?»
И Юрий Борисович с большой теплотой отзывается о Франческе Ярбусовой, об операторе Александре Жуковском, с которым снял ленты «Цапля и Журавль» и «Ёжик в тумане», а также 20 с лишним минут доселе неоконченного фильма «Шинель», или же о композиторе Михаиле Мееровиче. Норштейн восклицает:
«Меерович – это необыкновенная личность! Его не стало в 1993 г. Он был старше меня и принадлежал к поколению времен войны. А композитор он был изумительный. Меерович написал замечательный вальс для фильма „Цапля и Журавль“. Французы просили у Михаила Александровича ноты, чтобы записать этот вальс во Франции и выпустить его на пластинке. Но он сказал: „Что-то мне лень писать ноты“. И, в общем, так и не написал. На что я ему сказал: „Вы идиот, Михаил Александрович. Французы выпустят ваш вальс, его будут знать в Европе“. Потом прошло полтора года, он мне звонит: „Юра, там, кажется, французы просили записать вальс“. Я говорю: „Уехали французы, Михаил Александрович. Полтора года назад“. Такая вот история печальная. А я очень хочу, чтобы этот вальс звучал. Меерович и для „Ёжика в тумане“ сочинил просто необыкновенной красоты музыку. После выхода фильма я умолял: „Михаил Александрович, соберите всю эту музыку и сделайте сюиту „Ёжик в тумане“. Но он так и не взялся за нее – что тут будешь делать! Видно, придется мне попросить какого-нибудь композитора, который, так сказать, не за страх, а за совесть, не за деньги собрал бы вот эту музыку Мееровича в единую сюиту. В „Ёжике в тумане“ всего семь минут музыки, но мне кажется, что очень многие теряют, не слыша ее отдельно от фильма».
НА ПРИМЕРЕ ОТЦА
Я сказал Юрию Борисовичу:
«Ваше искусство – сплав глубоко медитативной графики, музыки, операторского мастерства. И мне кажется, что вы уходите в область временных координат, несоизмеримых с обыденностью. Показателен случай с Мееровичем, который отреагировал на просьбу французов только через полтора года. И в этом, наверное, ничего удивительного нет, потому что он, работая с вами, тоже оказался в особой временной системе координат. Наверное, по той же причине и труды над фильмом „Шинель“ длятся годы и годы. Он рождается в обстановке той же глубокой медитативности и требует именно такого стиля работы. Но как вы возвращаетесь в мир, где необходимо бежать за троллейбусом, где то и дело звучат оклики „Осторожно! Двери закрываются“ и пестрят надписи „Не прислоняться“?»
«Я к нему не возвращаюсь, потому что я из него не выходил, – начал более чем обстоятельный ответ на вопрос Норштейн. – Просто в одиночестве я могу и должен думать по-другому – думать так, как думаю я. Это для меня абсолютно естественное состояние, но я себя не выделяю из общества. У меня нет такого ощущения, что я нахожусь вообще где-то на другой грани. Нет, просто отец меня по-другому воспитывал – своим примером. У него была такая профессия – наладчик деревообрабатывающих станков. Руки у него были хорошие, в свободное время он столярничал. Все в те времена подрабатывали, потому что надо было выживать после войны. И по воскресеньям отец перетягивал матрасы. Сегодня они по-другому делаются. А тогда это были пружинные матрасы – у них была сталь очень хорошая. Летом отец во дворе ставил две табуретки, помещал на них матрас, разбирал его и, весь распотрошив, заново собирал уже из более свежего материала. А Марьина Роща, где я жил в Москве, – это маленькая Одесса. Про Одессу есть много притч, из Одессы вышло много великих писателей. И вот что я как-то сказал Жванецкому: „Знаете, Михаил Михайлович, вы когда рассказываете про Одессу, то в ответ я могу рассказать про свой двор“. Вот стоят два дома, вот двор. Летом из одного дома в другой идет какая-то хозяйка – несет на тарелочке кусочек кекса. Ей хочется поделиться своим творчеством с соседкой. И мой отец делился с людьми своим умением. Он умер рано, когда ему был 51 год. И после смерти отца еще года два нас в Марьиной Роще встречали, так сказать, счастливые обладатели обновок и говорили: „Какую хорошую работу сделал Борис Львович! До сих пор этот матрас нам служит“. Вот где заключено зерно человеческой жизни. Мне кажется, вот здесь возникает религиозность, потому в таких случаях происходит то, что происходит при создании великих произведений искусства. В таких случаях, знаете, от поверхности холста или, там, от музыки как будто что-то отлетает и растворяется в воздухе. И такая же история происходила с отцом. Его энергия входила в эти матрасы, он не плевал на свою работу – дескать, подумаешь, в конце концов и так сойдет. Не было этого. В работу вкладывалась человеческая энергия. И вот это для меня самый главный пример. И пусть будет оклик „Осторожно! Двери закрываются“ – ну, вообще-то нужно уметь лазить по деревьям и кататься на лыжах, нужно все уметь. И детей надо воспитывать так – да, бывает риск, но что делать – другого пути нет. Они должны тоже научиться этим рискованным жизненным обстоятельствам, иначе, попадая потом в жизнь, они окажутся голыми перед ней. Их прихлопнет в первый же момент серьезной жизни. Ствол дерева содержит нежную сердцевину, но обрастает толстой мощной корой. И это сохраняет сердцевину. Вот мой подход к жизни».
МУКИ «ШИНЕЛИ»
Естественно, что всех, кто был на встречах с Норштейном, интересовала перспектива увидеть долгожданный фильм «Шинель», труды над которым ведутся с 1981 г. По этому поводу Юрий Борисович сказал:
«Мы с Франческой должны возобновить работу над фильмом, которая была прервана совершенно бессмысленной выставкой в Тель-Авиве – она просто отобрала у меня время, хотя кое-чего там удалось сделать. Но до ее начала я привез на дачу Франческе, где она работает, коробки материалов, по которым мы должны делать фильм. Наш дачный домик небольшой, но Франческа там пристроила мастерскую – примерно 25 кв. м. Там можно работать, вообще уйти от всех, чтобы меня никто не трогал. Здесь можно было бы показывать раскадровки для съемки, которые уже почти сделаны. Но, как говорят в России, это разговор в пользу бедных. Важно только то, что ты сделал. Есть и другая фраза, распространенная в мире кино: „Язык на экран не подвесишь“. Поэтому надо сидеть и делать, а не рассказывать. Ну, и еще один момент. У нас в России наступила стадия развернутого капитализма – светлого нашего всеобщего будущего, в которое я не верю. Оно отбирает деньги у творцов и искусства. И все эти разговоры правителей – Медведева или Путина – о том, что мы должны поднимать культуру, так и остаются на уровне „мы должны“. И все эти премии, которые вручают, и медали, которые вешают, – все это мишура. Хочется сказать: „Дайте вместо медалей нормально работать, дайте государственное субсидирование“. А нам ответят: „А у нас капитализм. Мы теперь в другом находимся“. Так если этот капитализм мешает творческому развитию, то на кой черт он нужен хотя бы в области творчества? Это ничего не дает, потому что рынок диктует свое. А что он диктует, мы это знаем».
Но не одни лишь внешние обстоятельства стопорят работу. Норштейн признался:
«Я увидел в какой-то момент, какая громадная работа развернулась, и понял, какую шутку Гоголь со мной сотворил. Но никуда не денешься – ты уже начал работать, ты уже вступил на эту тропу, и свернуть с нее нельзя, потому что можно свалиться в пропасть. Надо двигаться вперед, какие бы сложности не возникали. Надо учитывать и свои собственные сложности. Как писал Пастернак: „С кем протекли его боренья? С самим собой, с самим собой“. Это, может быть, самые страшные боренья, которые только могут быть, потому что худший способ – обвинять кого-то, что ты не сумел что-то сделать. Другое дело, когда у тебя нет денег. Их нет – и все, ничего тут не поделаешь. Их надо искать или зарабатывать самим. Наша студия сама добывает деньги. Книги, которые мы продаем, – это все тоже заработки, это все то, что может помочь нам выжить. Натыкаясь на громады, которые тебе приготовил Николай Васильевич Гоголь своей несравненной прозой, ты можешь только вливать в себя терапевтический эликсир, оглядываясь на великих, – какими муками доставалось им творчество. Я всегда говорю своим студентам: „Ребята, почитайте сонеты Микеланджело. Там все сказано и обо всем“. Один из великих гениев всего земного шара – и вдруг у него такие страдания в сонетах! Можно подумать, что это пишет просто какой-то человек, который действительно оказался в жуткой бедности, жить не на что, и все прочее. Жить ему было на что. А вот как только этот человек заговаривал об искусстве, то возникали сплошные муки и страдания».
"Еврейская панорама", Берлин
https://www.isrageo.com/2018/08/05/urinorshtein/
