Фрагменты из документальной повести "Мой номер 92704"
Георг МОРДЕЛЬ
Продолжение. Начало здесь
Капо принес корзину с морковкой. Ее тоже надо было чистить.
— Господин кухонный капо, а как становятся заслуженным заключенным?
— Что? Заслу…
Он схватился за живот. Все его тело тряслось. Тряслись его помощники. Трясся кочегар, толкавший мимо нас тачку с углем.
Подписывайтесь на телеграм-канал журнала "ИсраГео"
Отдышавшись, повар сказал:
— Надо быть богатым. Это — первое условие. Ну, например, министром, дипломатом. Есть тут у нас бывшие шишки из завоеванных стран. Попадаются сносные господа. Попросишь сигарету, могут дать. Они получают посылки через Красный Крест, могут раз в месяц написать домой. Встречаются графы, бароны, в прошлом году умер один австрийский князь. Дрянь человек. Взял с собой камердинера. Сам себе ботинки не мог почистить, а человек лишился свободы.
— Один он был дрянь? — спросил кочегар. — Мало среди заслуженных просто уголовников? Дали кому надо что надо, золотишко или дочку отдали и сидят себе, прохлаждаются. Другие за них воюют, а им лафа.
— Военные тоже попадаются! — согласился капо. — Пленные летчики, моряки. Их надеются обменять на наших. Есть один эренхефтлинг (заслуженный заключенный) за то, что в ту войну получил Железный крест первого класса за Лотарингию.
После обеда нас повели "домой". Карел спал. Народ где-то вкалывал. Будить Карела — страшное дело. Пошли шляться.
У соседнего блока я увидел знакомую фигуру. То был Яша Шварц. Мы с ним ходили в один детский сад и одну гимназию. Наши матери тоже дружили. Когда в городе началась эпидемия краснухи, меня послали к Яше заражаться. Считалось, что переболеть нужно обязательно, и чем раньше, тем лучше.
— Как ты попал сюда? — изумился он.
— Нас привезли днем позже вас. Вас выгнали из Шяуляя в среду, а нас — в четверг.
— Убьют они нас! — печально сказал Яша. — Меня точно убьют. У меня дизентерия…
Мы постояли печальные рядышком. Каждый думал, что видит другого в последний раз. Но оба выжили. Яша после войны вернулся в Литву, окончил мединститут.
Попрощались. Я потащился к заборчику, за которым начиналась "Земля обетованная" — там жили "заслуженные". Сейчас они грелись на заходящем солнце. К заборчику подошел один высокий, подтянутый, и заговорил на непонятном языке. Мы развели руками. Он спросил:
— Рус?
— Ja-ja, Litauen. Да-да, литовцы.
— Gut! Хорошо! — сказал он и вскоре к нам подошел совершенно лысый человек, но с черной бородкой.
— Литовцы?
— Да, шяуляйские.
— Давно оттуда?
— Пять дней.
— Там фронт?
— Была бомбежка и пожары. Больше мы не знаем.
Подошел другой "заслуженный". Спросил, что мы знаем о Риге.
— Русские уже вошли туда?
— Про Ригу мы не знаем.
Латыш оглянулся и сунул мне в руку газету.
— Сложи — и в карман. Тут написано про покушение на Гитлера.
- ПЕРВЫЙ РАССТРЕЛ
Мне иногда снится аэродром в Зокняй. Я вижу этот сон, и, хотя сознание сохраняет ощущение времени, и я знаю, что уцелел, меня снова охватывает чувство, с которым не расставался все четыре года за колючей проволокой, — ожидание смерти. Утром в шяуляйском гетто на главной улице у ворот выстраивались колонны для выхода на работу. Первой стояла аэродромная. Часовой считал выходящих. Начальник конвоя расписывался, что принял столько-то.
До аэродрома — пять километров. Сварщиков, инженеров и проституток увозили в кузовах грузовиков. Прочие топали пешком. За отношения с еврейками немцев расстреливали (Rassenschande, расовый позор), но господа офицеры шли на риск — женщин оформляли как канцеляристок. Они знали, что их прикончат сразу, если поймают на горячем, но тоже шли на риск. Клиенты давали им деньги, косметику, сигареты, шоколад. В гетто проституток не осуждали. Многие только так могли получить лекарства для родителей и детей.
После пяти километров так бы и лег на травку, а надо идти еще дальше. Аэродром большой. Когда вошла Красная армия в июне 1940-го, я ездил с ребятами в Зокняй на велосипеде смотреть на огромные бомбардировщики. Мы объезжали аэродром вокруг, это занимало почти два часа. При немцах специалистов до места работы везли на машинах. А подсобная сила шла пешком. Немцы строили капониры для своих самолетов.
Капонир — это нечто вроде крепости без крыши в виде буквы С. Внутри каждой должен был помещаться двухмоторный самолет. Самосвалов у немцев не было. Землю привозили на грузовиках. Мы ее сбрасывали на траву. Потом трамбовали и обхватывали деревянными опорами. А затем капонир надо было обложить дерном. Его нарезали в поле, далеко от места назначения. Дерн — тяжелый, больше трех кусков в тачку не грузи, не потянешь. Везли по доскам, проложенным в поле.
Командовал парадом мастер Рудольф, австриец из Вены. Росту он был малого, весил много — любил яичницу с салом и белый хлеб. Немцы на аэродроме были деловые. Зря не тратили силы на битье и крик. Они знали: бежать отсюда некуда, литовцы выдадут немедленно, орать бесполезно — человек работает с отдачей, если дать ему задание и оставить в покое. А часовые не отвечали за работу. С них спрашивали только за побег заключенных. Так что труд был поделен. Рабочую силу у конвоя принимал Рудольф, он же и вел ее куда надо.
Часовой шагал сбоку колонны, а на месте валился на траву, жевал стебельки и курил. Само собой — до появления какого-нибудь начальства. Сообщали ему о нем мастера или другие солдаты. Узнав о приближении офицера или унтера, солдат взваливал винтовку на плечо, становился в позу и делал вид, что бдит за нами неусыпно.
На Рудольфа эти маневры впечатления не производили. Ему платили за работу. А он входил в состав строительной организации "Тодт". (Не "Tod", что значит "смерть", a "Todt" — по фамилии ее генерального директора.)
Наш Рудольф был весельчак по натуре и философ по призванию. Дорога от сортировочной площадки при входе на аэродром до капонирной каторги занимала тридцать-сорок минут. Мы шли гуськом, Рудольф шел сбоку и поправлял строй, поколачивая нерадивых костяным набалдашником своей палки. Чтобы не было скучно, учил нас жить:
— Кто вы такие, а? Бараны! Думаете, Рудольф — дурак, идиша не понимает? А чего тут понимать? Порченный немецкий. Кто вчера сказал, что мой дождевик — американский жилет, спереди — пипи, а сзади нет? Ага! Где этот умник? Вкалывает на глиняном карьере по титьки в глине. Эй, ты, кривоногая! Я бы тебе показал, куда их класть в кроватке, но на кой черт ты мне нужна, если за это по головке не гладят? Мне и литовок хватает, хотя евреечки вкуснее. Вы думаете, Рудольф родился, чтобы на нем воду возили? Не думаете? Правильно. Когда нас присоединили к рейху, я себе сказал: "Это к войне" — и развелся. Ни жены, ни детей, живу как вольная пташка. Поклевал тут, потоптал там, глядишь, война закончена. Верно я говорю, камерад?
Солдат соглашался. Он был уже в летах, нестроевой.
— До войны в Вене у-ух как жили! Вы, олухи царя небесного, уверены: Рудольф — неуч. Ошибаетесь! Я каждую субботу ходил в оперетту. Вам бы так! Я назубок выучил, что покрасивее.
И он напевал, насвистывал из "Сильвы" или "Цыганского барона".
— Кто написал музыку? Один из ваших. Эммерих Кальман. Еврей, что говорить, но музыку писал отличную. А вы — дерьмо. В живых вас не оставят. Так и запомните: у нас — порядок, никакого своеволия, подыхать будете согласно приказу. И все мы подохнем по приказу. На то и война!
У капонира, который строил Рудольф, стоял ящик под амбарным замком. Мастер отпер его, раздал лопаты. Проверил каждую — достаточно ли острая? Меня он посадил затачивать затупившиеся. Остальных повел в поле. Вскоре начали подкатывать тачки с дерном.
Наш мастер требовал, чтобы дерн нарезали с "подушкой" — толстым слоем земли.
— Вы, остолопы, крокодилы, бегемоты! Вы что, хотите, чтобы к утру трава пожелтела? Вам ничего, а мне отвечать! Молчать! Я сам, когда мне было восемнадцать, был порядочным шалопаем!
С Рудольфом было хорошо работать. Часовой в тот день тоже попался человечный. Когда мы шли и слушали наставления Рудольфа, солдат тащился позади, противогаз и фляга хлопали его ниже спины. Придя на место, солдат снял винтовку с плеча, прислонил ее к ящику, положил на него фляжку, и когда подъезжала тачка, которую толкала девушка, помогал ей сгружать дерн. Солдат нюхал свои руки. Запах земли волновал его. Рудольф беззлобно поддел:
— Деревня! Вам бы только клочок земли и вилы! Дай волю, все клумбы в городах засадите овсом!
— А что в этом плохого? — спросил солдат. — Без хлеба как жить? А тут такая земля, как масло…
В обеденное время Рудольф побежал в столовую. Часовой отвел нас к сараю, возле которого был колодец с насосом, мы сели на траву, ели свои бутерброды. Мама дала мне в путь ломоть черного хлеба и свежий огурец.
Солдат съел свой хлеб с колбасой, помыл руки под насосом и заглянул в сарай. Он был здесь впервые, а мы знали, что там внутри. Там стоял однокрылый самолет с "ногами" как у аиста и назывался "Физелер шторх" — аист фирмы "Физелер". У него было снято одно крыло и ободран хвост.
После обеда, как только снова начали укладывать дерн, с неба стал сеяться мелкий дождь. Рудольф сиял от счастья: дерн сразу примется!
Рудольфа дождик радовал, у мастера был знаменитый "американский жилет", а нас могло промочить до озноба. И тут из сарая повалил дым, потом огонь. Началась тревога.
Выли сирены, по полю мчались пожарные машины, спешили офицеры и курсанты летного училища и, разумеется, эсэсовцы. Без них не обходилось ничто — ни жизнь, ни смерть.
— Надо сматываться! — сказал Рудольф, но не знал, куда. Потом сообразил и повел нас за ангары, где еще при литовской власти были свалены камни. Мы сделали вид, будто сортируем их.
Мимо нас пробегали все новые подразделения. Можно было подумать, что этот "аист" — невесть какая ценность. На деле местное начальство боялось, как бы ему на голову не свалилась комиссия, а разбирательство могло закончиться отправкой на фронт…
В три часа дня протрубили сбор колонн. Два часа до положенного срока. Колонны двинулись на сборный пункт. Там заключенных выстраивали вдоль дороги. Запаздывающих подгоняли прикладами. По обе стороны дороги стояли эсэсовцы с автоматами. Приехал в лимузине комендант аэродрома. Выбрался из машины, закричал бабьим визгливым голосом:
— Кто поджег самолет?!
Майор приказал обыскать евреев. У многих оказались спички. Коменданту сказали, что спички в гетто выдают по карточкам. Он длинно и путано выругался. К нему подошел эсэсовец в черном мундире, и они о чем-то тихо посовещались.
Эсэсовец вышел на середину дороги:
— Каждый десятый — выходи!
Отобранных повели к канаве, по которой текла мутная вода. Позади канавы был деревянный забор. От него пули не отскакивают. Мы знали, что здесь в прошлом году расстреливали советских пленных.
Эсэсовцы выстроились шеренгой перед нами.
В тот миг я не испытывал ни особого страха, ни особого удивления. Я с первого дня ждал, что немцы нас убьют. В Литву в течение всех тридцатых годов прибывали эмигранты из Германии. Они рассказывали об ужасах. В самом начале войны, в июне 1941-го я умолял родителей бежать в Россию. Отец такие вопросы не решал. А мать помнила немцев в Риге в 1917-м и 1918-м. Они не трогали евреев. Притом мы были гражданами Литвы. Мама считала, что немцы восстановят буржуазную власть.
Я, может быть, и упросил бы родителей бежать, но мой братишка Юлик — ему было три годика — заболел ангиной.
— Как я пойду с больным ребенком? — спрашивала мама.
…Майор счел нужным спросить снова:
— Кто поджигал?! Спрашиваю в последний раз!
И тогда один из польских беженцев сказал:
— Я!
Майор подскочил к нему, ударил по лицу.
— Всем разойтись! Этого — убрать!
Но его не успели убрать.
На дороге показался открытый металлический "порше", из него чуть ли не на ходу выскочил высокий, тощий генерал авиации:
— Прекратить! Узников вернуть в гетто! Завтра продолжать работы.
…Вечером в гетто папа рассказал, что на аэродроме немецкие курсанты спрятались от дождя в сарае и обронили окурок. Один самолет сгорел. Поджигателей отправили на фронт.
Мама повернулась ко мне:
— Ты видел, как горел самолет?
— Нет, мы складывали камни далеко оттуда.
Наутро Рудольф пересчитал нас на плацу, вся его команда была в сборе, и мы пошли к своему капониру.
— Не дай бог попасться под горячую руку! — сказал наш мастер. — Начальству некогда углубляться в тонкости. Оно спешит доложить, что меры приняты. Ну, хлопнули не тех или не того, как выяснится поздней, — война все спишет. А если хлопнули еврея или русского, никто вообще не моргнет глазом.
- ЦВЕТНАЯ СУБОРДИНАЦИЯ
"Желтые", то есть евреи, были в концлагерях самой отверженной кастой. Зеленые треугольники украшали номера воров, насильников, грабителей. Эти пополняли ряды капо, сидели со сроком и выходили затем на волю.
Были еще лиловые треугольники. Их носили священники, которых посадили за несогласие с нацистским толкованием веры. И, наконец, — великая редкость (на весь Штутгоф их было два или три) — черные треугольники. Их носили бывшие рэмовцы, брошенные за проволоку после путча в 1934 году.
Позднее в лагере Ной Дахау-Мюльдорф я познакомился с "черным". Он болел водянкой, весь опух, голова стала как шар, глаза превратились в щелки, а вокруг них синели тяжелые мешки. Больной лежал в лагерном ревире — санитарном бараке, в боковой комнатке, где было большое окно, в которое почти весь день смотрело солнце.
Шел конец марта 1945-го. Я тогда работал санитаром в ревире и в тот день протирал окна. Наш ревирский младший врач был помешан на чистоте. Помню, что, добравшись до средней форточки, я увидел самолеты. Они летели очень высоко — блестящие точки на голубом. Самолеты были почти неразличимы, если бы не белые следы, которые оставляли в воздухе бомбы, — белые вертикальные полосы.
Взрывная волна мягко подкатила к бараку, плавно надавила на стекла и откатилась, и они со звоном посыпались во двор.
Американцы бомбили Мюльдорф в пяти километрах от нас, но бомбовый удар был настолько мощным, что в нашем лагере все окна, обращенные в ту сторону, остались пустыми, как рамка, из которой выбросили портрет.
— Мюльдорф горит! — закричал я. — Весь город горит!
Больной с черным треугольником приподнялся на локтях, попытался разлепить веки, не не смог. Тогда он снова лег и начал хохотать.
— Их всех повесят! Всех! Они будут висеть, как куропатки на крючках. Ха-ха-ха! Фюрер вернется к нам, к своей старой гвардии! Гиммлер — блуждающая почка шелудивой собаки! Геринг — обожравшаяся свинья! Мы с них со всех сдерем шкуры и повесим! Они предали фюрера! Предали социализм! Фюрер еще позовет нас! Мы покажем большевикам, жидам и комиссарам! Мы построим настоящий социализм!
Я думал, он сошел с ума.
В пятнадцать лет я, разумеется, не был силен в политике, но с тех пор боялся заходить к "черному". В лагере было человек десять немцев, все "зеленые" капо, но даже уголовники никогда не кричали, что "покажут" жидам, большевикам и комиссарам.
На стройке, Baustelle, где должен был возникнуть завод по производству какого-то "чудо-оружия", и в лагере мы были окружены немцами и слушали их разговоры. Они не стеснялись заключенных, как не стесняются скота. Так вот, о войне говорили много, но о бытовой стороне: сколько по карточкам дают мыла, маргарина, хлеба, чем кормили вчера в столовой, кто получил письмо от жены или детей. Я не помню, чтобы говорили о целях войны и о том, чем она закончится.
Война жила с ними и они с ней с сентября 1939-го. Тогда они брали города и страны. Теперь у них отбирали землю и населенные пункты. Они привыкли к войне, словно она была неким явлением природы.
Что будет с нами, тоже не говорили, а мы старались не думать.
- СНОВА ДОРОГА
В Штутгофе мы отцом пробыли чуть меньше месяца, а запомнились отдельные дни. Однажды утром блок вывели на плац, капо вынесли стол, за него уселся писарь из "почетных", два немца в коричневых мундирах от организации Тодта, с ними врач из эсэсовской комендатуры, и начался отбор.
Подходишь — снимай шапку.
— Mund auf! (Открыть рот!)
— Hinsetzen! (Сесть!)
— Hosen ab! (Брюки спустить!)
Заглядывают в рот.
— Зубы здоровые? Грыжи нет? Проходи.
Только прошел меж двух солдат, удар в спину. Устоял на ногах — годен. Упал — списать! Пригодных заносят в список. Отец и я прошли проверку. Зачем?
Шепотки: едем в Дахау строить подземный завод. Завод, конечно, секретный. В Шяуляе русские пленные делали что-то секретное на пивзаводе в Губернии. Сделали — пошли под расстрел, чтобы не болтали. В Штутгоф привезли отряд капо из Аушвица. Они обслуживали крематорий. В Штутгофе их расстреляли — чтобы не болтали.
Да, но когда еще тот завод будет построен! К тому времени война может закончиться. Чем она закончится, среди наших никто не сомневается…
Продолжение следует
