Как Моше Аренс в российском поезде поел колбасу на газетке и узнал, что он "мракобес"
Профессор Леонид ШТИЛЬМАН
В 2026 году в Нижнем Новгороде поставили памятник академику Андрею Викторовичу Гапонову-Грехову, который был моим учителем.
Зима начала девяностых, время, когда казалось, что в России распродается всё: нефть, заводы, идеи, технологии. Тогда многие верили, что «советское наследство» можно просто аккуратно упаковать и вывезти — хоть в Тель-Авив, хоть в Нью-Йорк, или просто оставить как есть и зарабатывать.
Мой приятель Л., с опытом работы в стартапе, замахнулся на грандиозную идею: покупку завода в России израильскими “акулами”. Каким-то непонятным образом он заинтересовал две крупнейшие фигуры бизнеса: Эммануэля Гиля, генерального директора оборонного гиганта Elbit, и бывшего министра обороны Моше Аренса, который в те годы вновь работал в промышленности и технологических компаниях. Идея звучала дерзко и, как ни странно, вполне реалистично для первой половины 90-х годов.
Оба бизнесмена имели отношение к России, по крайней мере, по языку. Аренс до 14 лет жил в Риге, потом жил учился в США (Калтех — авиационный факультет) и после образования Израиля перебрался на родину. Аренс хорошо понимал русский, но не говорил по-русски. Эммануэль Гиль родился в Харбине в семье русских евреев и свободно говорил на английском, французском, иврите, китайском и русском.
Подписывайтесь на телеграм-канал журнала "ИсраГео"!
Я связался с Нижним Новгородом — тогда он ещё для многих оставался Горьким, — и попросил “выход на заводы” и, конечно, встречи с Андреем Викторовичем, именем которого теперь называется институт, в котором я работал, выдающегося радиофизика, человека колоссального авторитета в ВПК.
Мы вылетели в Москву, а дальше поездом из Москвы в Нижний Новгород. Для нас выделили целый вагон: я, мой партнёр Л., Моше Аренс, его «сотрудник» — на деле телохранитель К. (израильская пресса о нем писал легенды, упоминая только букву К.) и директор нижегородского завода, который “спал и видел”, как богачи его купят. На обоих концах вагона дежурили ещё двое охранников, присланных из Нижнего Новгорода.
Директор завода встретил нас в Москве и сопровождал до Нижнего в ожидании переговоров о возможной сделке. Моше Аренс вдруг вспомнил книжные описания русских поездов: колбаса на газетке и рюмка водки. Оказалось, директор подготовился как по учебнику — у него нашлись и колбаса, и водка. Газеты, кажется, не было, но мы развернули какой-то лист бумаги, порезали колбасу, выпили. Моше был в полном восторге, с улыбкой повторял выловленные из памяти русские слова. Для него водка и колбаса в поезде были подобны участию в фильме про Россию. Охранники и К., водки не пили.
Проводницы всё время пытались узнать, кого же они везут. Им было понятно, что “заморский гость” какая-то важная фигура. Эммануэль Гиль прилетал с Востока, и на поезд не успевал. Ему предоставили «Волгу» “в погоне за нашим поездом”. Дело было зимой, под двадцать градусов мороза. В машине не работала печка, и водитель с боссом многомиллиардной компании через каждые полчаса останавливались: выбегали, бегали вокруг машины, возвращались в салон, трогались дальше — и так все 450 км.
По прибытии у меня был шок: после моих голодных лет в Горьком, я увидел на вокзале двух алкашей с бутылкой водки и с киви. Один объяснял другому, новичку:
“Бери это кисленькое — замечательная закусь”,
В Зеленом Городе, дачном поселке около Нижнего Новгорода состоялась долгая беседа: два пожилых джентльмена — Аренс и Гапонов-Грехов — люди, которым было что рассказать друг другу и, возможно, что-то утаить. Хозяева подарили Моше книгу о мировой политике; в духе прежней пропагандистской лексики в ней он был охарактеризован словом «мракобес». Я, разумеется, перевёл ему этот термин и объяснил, что именно он означает.
Никаких документов в итоге не подписали — и, оглядываясь из 2025-го, я этому искренне рад. Если бы сделка состоялась, всё равно нашелся бы момент, когда её пересмотрели бы в одностороннем порядке.
После встречи в Горьком мы остановились на день в Москве, где поговорили с одним из заместителей министра оборонной промышленности России — осторожные формулировки, никакой конкретики. Переговоры вел по-русски Эммануэль Гиль и, конечно, присутствие бывшего министра обороны Израиля придавало вес этой встрече.
* * *
Для меня было важно встретиться и поклониться Андрею Викторовичу. В момент нашего знакомства он был стариком — академику тогда исполнилось 45 лет.
С ним связан один из самых драматических моментов моей жизни. Мой непосредственный начальник Михаил Израилевич Рабинович, и от него Гапонов, знали, что мои глаза смотрят в Израиль. Я обещал Рабиновичу, что перед подачей на выезд я уеду из Горького, тем самым “заметая следы”, что было возможно в те времена, до глобальной слежки компьютеров. По окончании университета я должен был поступить в институт НИРФИ, который сегодня носит имя Гапонова. Евреям был открыт доступ в Горьковский университет, но не в академические институты, не в Арзамас-16 (советский центр по развитию ядерного оружия). В престижные места брали только “особых” — и было решено, что в том году таким особым был я. Мой приятель, который, честно говоря, посильнее меня, в институт не попал. Его отец не мог смириться с таким раскладом, и, имея связи в военном руководстве, добился того, что меня определили в армию, тем самым открывая почти наверняка путь его сыну в НИРФИ. Гапонов в то время был не только академик, но и беспартийный депутат Верховного Совета. Используя свои рычаги в руководстве города, он добился отмены моего призыва и я поступил в академический институт.
Андрей Викторович спас мне жизнь, потому что по военной специальности я офицер ГРУ — либо пошел бы служить и не видать мне Израиля, либо пошел бы в тюрьму за дезертирство. Слово свое я сдержал и подал заявление на выезд в Израиль в Киеве. После трех лет, задержаний и обысков, я получил разрешение на выезд. За год до выезда мне повысили звание, и из младшего лейтенанта я стал лейтенантом ГРУ.
Заголовок и подзаголовок даны редакцией
