В глубине души у многих постсоветских людей осталась тоска по утраченной наивной вере в то, что боль и тревогу можно победить, просто глядя на экран
Ольга ОМ КРОМЕР
1989 год. Вечер. Час пик, телевизор включен.
На экране — лицо. Большое, неподвижное, спокойное.
— Смотрите на меня… — говорит уверенный голос.
Мама ставит на стол банку с кремом. Бабушка смотрит не отрываясь. Отец усмехается, но из комнаты не уходит. Детям приказано молчать. Тишина.
— Вы чувствуете тепло в груди… боль уходит… вы спокойны… вам легче, лучше…
Приходит завтра, за ним послезавтра, ничего не меняется, но каждый вечер все снова сидят у телевизора и ждут этой минуты покоя.
В этот день 36 лет назад Анатолий Кашпировский начал свои ежедневные «психотерапевтические» сеансы на центральном телевидении.
Миллионы людей ждали эти сеансов как чуда. Сидели у экранов, боясь моргнуть или выдохнуть, и ждали: облегчения боли, исполнения мечты, возвращения веры, неважно во что, пусть даже просто в лицо с экрана.
Что это было? Видимо, замена смысла. Вместо веры в нечто внешнее, от тебя не зависящее — вера в чудо, возникающее внутри себя.
Подписывайтесь на телеграм-канал журнала "ИсраГео"!
"Смотри на меня. Я даю тебе спокойствие. Ты сам себе поможешь".
А вдруг?
Советский человек привык (и до сих пор таким остается), что телевизор – это источник истины. То, что показывают по Первому каналу, не может быть ложью, ведь вершители судеб, генсеки и президенты, вещают с этого же экрана.
Экрану не просто можно было верить, ему нужно было верить. И полстраны одновременно выключали свет, усаживали перед телевизором детей и бабушку, садились сами и ждали чуда. Не просто ждали, ощущали себя его частью: ведь оно и с нами происходит, и у нас меньше болит, и нам легче дышится. Как здорово! Вдвойне, втройне здорово при дефиците лекарств и оборудования, при хамстве и равнодушии врачей.
Те, которым не нужно было лечиться, искали утешения, спасения от пугающих перемен за окном, от стремительно исчезающего привычного уклада.
Искали надежду на лучшее, то, что раньше давала вера, неважно в бога ли, в коммунизм ли. Исчезнувшие веру и надежду заменил коллективный гипноз эпохи перемен. Если бы не Кашпировский, кто его знает, пережили бы советские люди страшное начало 90-х или нет.
Всякое тоталитарное общество чрезвычайно идеологично. Поскольку оно основано на вранье, ему необходим суррогат истины, идеология, объясняющая любой бытийный ужас как временные трудности на пути к великой цели. И неважно, опять-таки, какая это цель, главное, чтобы она была великой. Людям трудно жить без смысла. Идеология дает им цель, героя-вождя, и врагов. И сразу жизнь делается понятной, а власть необходимой.
Когда идеология рушится, начинаются судорожные поиски нового смысла. В церкви, в карьере, в богатстве. А если ни тут, ни там не находится, то поиски из естественного переходят в сверхъестественное. В заряженный крем.
Нынешние инфлюэнсеры, по сути, продают ясность. Так правильно, а так нет. Этот крем хороший, а этот телефон так себе. Этот прав, а тот – геноцид.
Протоинфлюенсеры, Кашпировский, а потом и Чумак, продавали не ясность, а успокоение.
Продавали так успешно, что власти испугались: массового психоза, нового культа, новой – психологической – формы власти. Ведь скажи Кашпировский с экрана «Идите штурмовать Кремль» – может, не миллионы, но сотни тысяч встали бы и пошли.
Власти испугались, и появились критические статьи, заговорили о новом опиумном действе, о гипнозе вместо идеологии. Кашпировского убрали с экрана. Люди очнулись, ощутили прежние болячки, заметили дефицит, распад, хаос вокруг, закричали: «Шарлатан! Жулик!».
Но в глубине души у многих осталась тоска по утраченной наивной вере в то, что боль и тревогу можно победить, просто глядя на экран.
Телеграм-канал писательницы — t.me/omkromer
