Беззубый СуперМарио, Чак Норрис, Ван Дамм и ненасытная Хайка
Мы познакомились на производстве.
Причём не как люди нормальные — за кофе в столовке или хотя бы в курилке, а прямо в цеху, в стиле производственного боевика.
Я, как грузчик-камикадзе, тащил гору пластиковых мешков с браком — такое ощущение, что завод за пару смен умудрился произвести больше брака, чем продукции.
С этой пирамидой в руках я и шёл, пока не наткнулся на "небольшое препятствие".
Толчок был слабый, звук падения — глухой, но зато из-под мешков раздалось бодрое и всемирно понятное "Фак!".
Я выглянул поверх своей клади и увидел: на полу корчится коллега в такой же тёмно-синей спецовке.
Несмотря на кувырок, он смеялся так, будто я не сбил его, а подарил билет в цирк.
Улыбка сияла всеми оставшимися зубами, а глаза сверкали, как лампочки в аварийном режиме.
Я, в ужасе уронив мешки, кинулся поднимать бедолагу, бормоча извинения, которые в моём исполнении звучали как смесь соболезнования и оправдания на суде.
Подписывайтесь на телеграм-канал журнала "ИсраГео"!
Он, не обращая внимания на мои стенания, махнул рукой, как будто я не сбил его с ног, а слегка задержал на пути к барной стойке, и бодро представился:
— Марио, сионист!
Я моргнул.
— Ого! — воскликнул я. За весь свой первый год в Израиле я первый раз сталкивался с таким представлением.
— Вадим, уже нет.
Марио приподнял бровь:
— В смысле "уже нет"?
— Ну… уже не сионист, — объяснил я. — Был, да весь вышел. Видимо, на перекур.
— Ты что, шутишь?! — возмутился Марио так, будто я оскорбил лично Герцля. — Ты еврей?
— Еврей, — покаянно согласился я. — Чего уж тут скрывать.
— Новый репатриант?
— Ну да, — кивнул я. — Глупо отрицать очевидное, когда акцент выдаёт быстрее, чем паспортный контроль.
Марио расправил плечи, сделал пафосный жест рукой и торжественно подвёл итог:
— Значит, сионист!
И, заметив суровый взгляд начальника цеха, который смотрел на нас, как на двух идиотов, обсуждающих философию в условиях непрерывного производства, Марио уже на ходу бросил:
— Ладно, на перерыве докажу тебе обратное!
Когда я вошёл в столовую на обед, Марио уже занимал один из столов, устроив "VIP-зону" на двоих.
— Иды суда, комрад! — весело позвал он.
Многие местные уже знали русские слова и считали своим долгом вворачивать их в беседу по делу и без.
В основном мат, конечно…
Он взглянул на мой поднос с трагическим ужасом:
— Ты что, взял молочные приборы для мяса?! Ты что, гой?!
— Э… я их не различаю, — честно признался я, и почувствовал себя кулинарным преступником.
— Подожди, не ешь! — вскочил Марио, и, вернувшись с правильным набором, принялся пространно объяснять различия между "мясным" и "молочным", как профессор, который отчаянно пытается спасти мир от неправильного использования вилок.
Сам он ел жадно и много, в основном мягкую пищу — жевать ему особенно было нечем.
— А ты кто по специальности? — вдруг спросил Марио. — Инженер? Учитель? Пианист?
— Дантист… — сказал я с лёгким смущением, словно выдавая государственную тайну.
— О! — восторженно вскрикнул Марио. — Я обязан с тобой дружить! Может, когда-нибудь сделаешь мне скидку! — добавил он, показывая на свой зубной пустырь.
Я мрачно кивнул.
Пока возвращение к специальности казалось мне несбыточной перспективой.
— Я тоже не всегда был рабочим… — гордо заметил мой новый знакомый. — У меня была своя школа каратэ. В Милане…
Я удивился чрезвычайно. Его акцент казался латиноамериканским, а на заводе работало столько аргентинцев, что я автоматически записал Марио в их число.
— Да ладно… — не поверил я. — Так какого хрена ты делаешь здесь?!
— Это длинная история… — вздохнул он печально. — Если ты доел, возьмем кофе и выйдем на перекур.
Мы устроились на лавочке под тенью огромного дерева, и Марио начал рассказ, который звучал как трейлер к боевику с элементами семейной саги.
Он был родом из еврейской семьи Бассини, многие поколения которой жили в Милане.
Традиции соблюдались примерно так: Пейсах и Рош а-шана — строго все за столом, а Судный день — постились по правилам. Всё остальное время еврейство было просто данностью, типа «есть — и все тут».
Марио же интересовали исключительно восточные единоборства, ведь Брюс Ли был кумиром номер один. Так как секции кунг-фу рядом не нашлось, он пошёл на каратэ — и сразу к настоящему японцу.
Прогресс был ошеломляющий: почти все соревнования заканчивались победой Марио.
Поэтому логично, что он открыл свою школу, пригласив сэнсэя главным тренером — ведь никакая школа боевых искусств не обходится без японского наставника.
Школа росла, процветала, ученики восторгались, родичи пытались понять, что вообще происходит, а Марио тем временем уже строил планы на мировой чемпионат…
Но тут слег его дед.
Старый еврей, с корнями из Польши, до этого момента тихий и незаметный на фоне всей его многочисленной родни.
— Понимаешь, как-то так вышло, что сиделкой у него в основном стал я, — делился Марио. — А дед вдруг решил выговориться, чувствовал, видимо, что уходит… И рассказал о своей семье, бОльшая часть которой не выжила в пламени Холокоста. Он помнил всех, и, когда описывал их, называя поименно, я словно видел каждого из них.
А уже в самом конце дед сказал мне:
"Пойми, ненависть к евреям никуда не делась. Она просто ждет своего часа. Есть только одно государство в мире, которое не допустит новой катастрофы. Это Израиль. И если ты хочешь действительно поступить правильно – езжай туда! Строй там свое будущее, свою семью…"
Эти слова навсегда отпечатались в сознании Марио и что-то изменили в нем самом.
Так он стал сионистом, окончательно и бесповоротно.
Потом он перелопатил кучу литературы, начал ходить в синагогу, и, наконец, плюнув на все, поехал волонтерить в кибуц.
Именно там он и познакомился с ней — Хаей.
Хая Бускила сразу выделила Марио среди всех волонтеров.
Он напоминал ей точную копию Челентано — а она обожала фильмы с этим итальянским красавцем.
И физическая форма у Марио была на уровне рекламных буклетов спортзала: атлет, белозубая улыбка, словно только что сошел с обложки.
— Просто конфетка! — решила Хая. — Будет мой!
С упорством бывшего офицера саперных войск и настоящего бригадира вольнонаемных рабочих, Хая начала действовать.
— Понимаешь, — плакался мне Марио, — она меня просто… трахнула. Вечером, после ужина, пригласила прогуляться, а потом завалила в банановой роще, оседлала и трахнула. Неоднократно!
— Видимо, ты не очень сопротивлялся! — хохотнул я.
— Не особо… — честно признался он. — И знаешь, что? Мне даже понравилось.
Потом, предприимчивая девица выхлопотала им двоим медицинские освобождения от работ и умыкнула, словно лисица курицу, свой итальянский трофей в родное бунгало.
Там же, в качестве общего оздоровления, секс-марафон продолжился, практически на износ.
Она выпускала Марио только вместе с собой, и только в кибуцную столовую.
Остальные, завидев их осунувшиеся физиономии, считали их тяжело больными и сочувствовали как могли.
— Естественно, с таким темпом Хайка моментально "залетела", — пожаловался Марио. — А потом заявила: "Слушай, я из уважаемой семьи. Родить ублюдка не могу. Мои братья нас убьют. Так что тебе придётся жениться на мне. Быстро, пока живот не виден!"
— Ловко! — улыбнулся я. — Она прям так… схватила тебя за яйца!
— Причём в буквальном смысле… — печально согласился Марио.
Дальше всё стало напоминать плохой водевиль.
Марио сделал официальное предложение, выдержал знакомство со всей марокканской роднёй и при этом чудом не слег после обильных возлияний араком.
Потом была свадьба и короткий полёт в Милан — нужно было проинформировать свою семью и избавиться от школы.
Вариант переезда даже не рассматривался.
— Продал за бесценок, не было времени торговаться… — вздохнул Марио.
— Не жалеешь? — сочувственно спросил я.
— Жалеть нельзя, Хая не разрешает, — последовал краткий и категоричный ответ.
На вырученную сумму молодые купили небольшой домик с палисадником в не престижном райончике неподалёку от нашего завода.
— Сколько у тебя детей? — не удержался я.
— Пятеро, слава богу! Каждый год — новый! — гордо сообщил Марио.
— А сколько тебе лет?
— Двадцать семь!
Я ужаснулся: внешне он был как минимум на десять лет старше — глубокие морщины, отсутствие зубов, горько опущенные уголки губ…
— А где зубы? — некультурно поинтересовался я.
— А я их не лечу, удаляю у арабов — так дешевле… — смутился Марио. — Денег вечно не хватает, работаю один, жена дома с детьми…
— П*здец… — горестно прокомментировал я.
— П*здесь? — заинтересовался Марио. — Русские часто это говорят… Что это значит?
— В данном контексте… Ну и дела… типа.
Он улыбнулся:
— Да, брат, такие дела… Но я рад, что я здесь, на своей земле, в своей стране. Так что никогда не говори, что ты больше не сионист!
— Пожалуй, соглашусь, — кивнул я.
На следующий день Марио принес фотографии: он и Чак Норрис, он и Ван Дамм, он и ещё какие-то легенды восточных единоборств. Почти как постеры из комиксов, только с реальными людьми.
А ещё через неделю, запустив короб с продукцией в своего ненавистного начальника, я ушёл с завода.
Впереди меня ждали профессиональные курсы.
С тех пор наши дороги не пересекались, и я больше никогда не встречал Марио.
Но его история запала мне в душу, и я уверен — он до сих пор не растерял своего природного оптимизма и остаётся настоящим сионистом…
А уж о количестве детей, которых он сделал за это время, страшно подумать.
