Как будущий израильский доктор познал, что трезвость – норма жизни
Интересно, а кто-нибудь ещё помнит ту великую трагедию всенародного масштаба — горбачёвскую антиалкогольную кампанию?
Сомневаюсь.
Только ветераны ликёро-водочного фронта, да бывшие виноделы-неврастеники.
Это было то славное время, когда власть наконец решила: пора менять что-то в этом советском царстве абсурда!
И что же они выбрали первым делом для реформ?
Экономику?
Политику?
Нет.
Они полезли в самое святое.
Подписывайтесь на телеграм-канал журнала "ИсраГео"!
В то, что спасало от тоски, начальства и новостей программы "Время".
Они решили отменить… пьянство.
Пьянство, Карл! Единственную стабильно работающую систему в стране!
Сначала никто не поверил.
— Говорят, водку убирают с прилавков.
— Да ладно, хватит пугать, это ж не дефицит, а образ жизни!
Но уже на следующий день по всей стране начались спонтанные митинги возле пустых витрин.
Народ бродил по гастрономам с глазами, полными боли и непонимания, как дети, потерявшие родителей в супермаркете.
В аптеках творился апокалипсис: бабушки сцеплялись с мужиками за пузырёк "Корвалола", а фармацевты с мешками сахара уходили в подполье — буквально.
Потому что самогонщики снова стали элитой.
Сахар, кстати, моментально стал твёрдой валютой. Его берегли, прятали, хранили в чулане, как золото.
У кого был мешок сахара — тот был олигарх.
Правда, местного, самогоноварочного масштаба.
Хуже всех, конечно, было нам — студентам.
Мы страдали не просто душевно, а по всем статьям: физически, морально и гастрономически.
Когда буря чуть поутихла, и алкоголь таки вернули на прилавки, радость была недолгой.
Пить — можно. Но строго с 14:00 до 17:00.
Будто это антибиотик, а не водка.
А теперь внимание, вопрос: во сколько у студентов пары?
Правильно — с 8 утра и до бесконечности.
Но жанр требовал жертв.
Поэтому мы действовали по отработанной разведывательной схеме: устраивали лотерею.
Пять человек тянут спички, у кого короткие — те "счастливчики" и идут в бой.
В смысле — в ближайший гастроном.
Они уходили, как десантники в тыл врага: с рюкзаком, паспортом, мешком терпения и молотком "на всякий случай".
Там их ждали многометровые очереди, продавщицы с лицами "убила бы", и битва за каждый сантиметр пространства, где тебе оттопчут всё: ноги, надежды и веру в человечество.
Они возвращались героями.
Часто — с одной бутылкой и двумя переломанными пальцами. Или наоборот.
Но главное — с Победой.
И вот, на фоне всего этого крепчающего маразма, когда здравый смысл уже собрал чемоданы, судьба — злая, как декан на пересдаче, — приговаривает меня к одиночной вылазке в водочный отдел.
Один.
Без прикрытия.
Без страховки.
Без товарища, который в случае провала хотя бы унесёт твою героическую тушку в родные пенаты.
А ведь всем давно известно: один в поле — не воин, особенно если это поле — очередь за спиртным в эпоху сухого идиотизма.
Я это понял окончательно, когда, приблизившись к гастрономическому логову, увидел перед собой… Мордор.
Да-да. Самый настоящий.
Окрестности магазина были окутаны туманом безысходности, запахами перегара и квашеной капусты.
Толпа вокруг напоминала армию обезвоженных орков, у которых в глазах горела последняя надежда и лёгкий метеоризм.
Шансы дожить до окна выдачи были нулевыми.
Я решил действовать хитроумно и коварно, словно Одиссей перед стадом циклопов – найти в этой орочьей массе самого интеллигентного, самого приличного, самого гуманного… и подкупить.
И он нашёлся сразу.
Он сиял на фоне окружающих, как лампочка Ильича в кромешной тьме: шляпа, очки, пальто с пуговицами.
Прямо культурный человек.
Словно случайно зашёл за кефиром, но оказался в аду.
Я подкрался к нему, изображая сцену в духе "Возвращение блудного сына".
Немного трогательной драмы в глаза, лёгкий семейный надлом в голосе.
Чуть приобнял — для маскировки перед недоброй толпой, чтоб думали: родственники, а не лезет без очереди.
И прошептал, как настоящий шпион разведки при вручении чемоданчика:
— Мужик, будь человеком.… Возьми бутылку водки. А сдачу себе оставь.…
Сказать, что мой визави обалдел — это ничего не сказать.
Он выпучился на меня так, будто я был зелёным гуманоидом, который только что попросил его покормить грудью… и желательно — прямо сейчас.
Очередь зашевелилась.
Насторожилась.
В воздухе повисла тяжёлая смесь подозрения и перегара.
Я понял: надо действовать быстро.
Крепко прижал "папаню", как будто так и надо, и прошипел сквозь зубы:
— Мужик, ты нас палишь!
И, не теряя ни секунды, включил второй акт семейной трагикомедии, уже громко и на публику, с лёгкой ноткой обиды в голосе:
— Папаня, мамка сказала, чтоб ты ДВЕ бутылки брал! К нам вечером Петровы зайдут!
Эффект был молниеносным.
Очередь мгновенно перевела дыхание из "кто этот подозрительный молодой тип?" в "ааа, ну это свои, семейные, простая человеческая драма".
В глазах ближайших граждан промелькнуло даже сочувствие. У кого-то дрогнул подбородок: видно, Петровы и к ним когда-то заходили.
Мужик уважительно посмотрел мне в глаза. Он признал очевидный факт моего интеллектуального превосходства и смирился с ним.
Он кивнул.
Медленно.
Почтительно.
Как мастер дзэн, признающий превосходство ученика, которому только что удалось сварить лапшу без кастрюли.
Он понял: спорить бесполезно.
Тем более, если бы он вздумал сейчас начать доказывать публике, что я — не его сын, то огрести могли уже мы оба.
И от Петровых.
И от всей очереди, у которой как раз начиналась ломка от близости к кассе.
— Вы, конечно, мелкий засранец, — пробормотал он с философским вздохом. — И вас, по-хорошему, следовало бы отдать на растерзание пролетариату… особенно тем, у кого уже горят трубы и глаза. Но, да ладно…
Считайте это — призом за находчивость, — негромко сказал он мне, незаметно принимая смятые рубли в ладонь.
Затем, в полном молчании, мы продвигались к заветному оконцу выдачи.
Мужик странно и озорно посматривал на меня – ему явно было весело и хотелось диалога.
Он очень хотел поговорить.
Поделиться эмоциями.
Может, обсудить семейную сагу, в которую мы оба только что вляпались.
Но я вошел в роль сурового подростка и на контакт не шёл.
Нам очень повезло — вожделенное окно закрылось за нашими удаляющимися спинами, оставив безутешными сиротинушками остальную публику.
Толпа застонала.
Кто-то тихо всхлипнул.
Народ остался ни с чем — как дети у закрытого цирка.
Учитывая обязательное наличие стукачей, неудовлетворенные работяги материли не партию, правительство и лично т. Горбачёва, а ни в чем не повинных Ёшкину Вошь и Ядрен Батон.
Когда отдалившись от полей скорби, мы стали разделять наше гулко булькающее, выстраданное сокровище, мужик, вместо того, чтобы оставить себе сдачу, дружески протянул мне плавленый сырок "Дружба".
Тот самый.
Легендарный.
Сырковая классика.
— Коллега, — сказал он с теплой снисходительностью, — судя по близости мединститута, вы, наверное, студент-медик…
Так вот. На вашем месте — я бы всё-таки закусывал.
Мало ли что.
Я взъярился — сделал доброе дело — спасибо, а теперь вали! Не надо нам тут нравоучений, тем более непрошенных:
— Коллега! — процедил я ледяным тоном. — Ты на своём месте, а я — на своём. Так что адьё, папаня. До новых встреч в эфире.
Я умел говорить хамски.
В общаге иначе нельзя.
Там, если вежливо заговоришь, тебя либо съедят, либо запишут в гуманитарии.
Мужик долго и разочарованно смотрел мне вслед…
Запланированная студенческая пьянка прошла на высшем уровне — водку запивали пивом (трофей отдельной команды), закуски было мало, но нам было весело и задорно…
До утра.
А вот утром…
Утром все были мертвы.
Но не официально.
Формально мы пришли на пару.
Фактически — лежали душой, телом и сознанием в каких-то полусумерках ада.
На первой паре у нас был новый предмет, довольно тяжелый и муторный, но обязательный.
Соответственно новая кафедра, новая аудитория и новые преподаватели.
Когда один из них зашел в нашу группу и представился, я просто остолбенел — это был давешний мужик из очереди.
Он представился, и, вдобавок к моему ужасу, оказался легендарным Заведующим кафедрой.
Причём не просто Заведующий, а тот самый — с репутацией железной жопы правосудия, врага халявы и ночного кошмара студентов.
Я сидел, как статуя паникующей дрозофилы — худшей пощечины от Фортуны мне даже не представлялось…
Он же оглядел зал, остановил свой ястребиный взгляд на мне — и… улыбнулся.
И сказал:
— А… Коллега! И по совместительству — сынок!
Сделал шаг ко мне, наклонился и с садистским удовольствием добавил:
— Ну что, как головка? Не бо-бо?..
После этой злополучной встречи моя жизнь изменилась.
Без предупреждения.
Без шансов.
С тех пор я был под микроскопом.
Причём не на лабораторной, а на кафедральной основе.
Он, Заведующий, всегда знал, где я.
Он всегда смотрел именно на меня.
Он не просто наблюдал — он наслаждался.
— Коллега… Сынок… — тянул он с особым, инквизиторским ехидством.
— Пройди-ка к доске… Развивай… трезвость мысли!
И я шёл.
Как на Голгофу.
Под гомерические смешки аудитории.
Каждую пару он делал шоу.
Переходил на сарказм, как на родной язык.
— А каков взгляд на проблему у нашего Сынка?
— А поддержит ли нас уважаемый Коллега, если мы вдруг запутаемся в собственных мыслях, как он вчера — в лестничном пролёте?
Аудитория хохотала.
Препод сиял.
Я стоял, как символ трезвости, смирения и тихого отчаяния.
Зато предмет я знал в совершенстве.
Потому что у меня не было выбора.
Это было не обучение — это был личный квест: "Выживи в блоке лекций и не расплачься на семинаре".
Иногда мне казалось, что он и ночует в институте, и следит за мной через вентиляцию.
А однажды я даже увидел во сне, как он в белом халате поднимает бокал и говорит:
— За науку. И за сына.
Так что предмет я, в конце концов, сдал на отлично, трезвость развил, уважение заработал.
А сырки "Дружба" теперь обхожу стороной.
Вдруг это — метка.
