Как маленькая eвpeйская девочка из московского переулка превратилась в легенду Парижа
Елена ПЛЕТИНСКАЯ
В истории больших городов судьбы часто теряются — и это кажется естественным. Но редки те, кто, родившись среди ремесленников и бедняков, сумел вырваться из тесных кварталов и стать личностью, о которой будут говорить веками.
Эсфирь — еврейская девушка, которой было тесно в рамках, заданных происхождением. Она шагнула в мир страстей и испытаний и, рискнув всем, переписала собственную судьбу. Так появилась маркиза Паива — женщина, не позволившая себе исчезнуть без следа в памяти поколений.
* * *
Для большинства это был всего лишь очередной ветреный московский день 1819 года. Зимний холод еще выстуживал дома небогатых людей, но воздух уже наполнялся предчувствием весны. А в небольшом домишке польских евреев Лахман, затерявшемся в одном из убогих переулков, начиналась необычная жизнь — жизнь, которой предстояло пройти путь от нищеты до мрамора Елисейских полей.
Та ночь казалась особенно темной. Даже лучина, при которой портной Борис Лахман по вечерам сидел, сгорбившись за работой, едва мерцала. А может быть, это в глазах будущего отца все было черно — от хронической усталости, от тревожного ожидания, от жизни, давно переставшей обещать что то светлое.
Бодрая полноватая повитуха, шепча молитвы, суетилась вокруг роженицы, сминавшей худыми нервными пальцами края простыни. А Москве и дела не было до зарождения где то в ее недрах необычного сюжета будущей яркой судьбы. Большой купеческий город ежедневно дарил миру новые жизни, но далеко не каждая становилась знаковой.
И вот, когда рассвет робко коснулся тусклых стекол скромного жилища, раздался победный писк. Он был таким пронзительным и настойчивым, что женщина, принимавшая роды, взглянув на новорожденную девочку, невольно прошептала:
— У этой будет воля. Как у огня.
Борис поспешил к жене. Его лицо выражало тревогу, смятение и облегчение. Он смотрел на младенца и видел лишь сморщенный красный комочек. И если бы кто-то сказал ему тогда, что этот кусочек плоти превратится в женщину, чье имя будут произносить с восхищением и ненавистью, с завистью и страхом, — он бы только усмехнулся.
Подписывайтесь на телеграм-канал журнала "ИсраГео"!
Роженица, бледная и изможденная, повернула голову к ребенку:
— Привет, дорогая моя… Привет, наша царица Эстер-Эсфирь, — прошептала она.
Девочка посмотрела на мать, и ее крошечный ротик неожиданно искривился в подобие улыбки, победившей московскую серость.
* * *
Дом Лахманов был тесен, но не лишен гордости. В нем прижился свой особенный запах. Стоило войти с улицы — и сразу обдавало удивительной смесью душистого мыла и паром отварной гречки, тянущимся из крохотной, но опрятной кухоньки. А еще можно было безошибочно понять, каким ремеслом здесь живут. И вовсе не потому, что в углу торчал верстак, на котором отец семейства чинил чужие сюртуки и перелицовывал чьи то мечты. Густой флер тканей, катушек и тягучих мускусных духов говорил сам за себя.
Мозолистые руки Бориса отличались точностью движений, работали словно под музыку. Он вечно напевал что-то себе под нос, плотно сжав губы. Стежок за стежком — словно строй одинаковых игрушечных солдатиков. Мать, Хана, тонкая, почти костлявая, но с характером, способным согнуть железо. Она вставала до рассвета: нужно натопить печь, вымыть полы, приготовить еду на весь день — так, чтобы скудости за столом не ощущалось. А потом, несмотря на усталость, садилась у окна и читала дочери сказания о царице Эстер, о женщинах, что спасали народы, неся силу и мудрость. И маленькая Эсфирь очень ждала таких минут.
Это было царством ребенка. Иного девочка не видела и не знала: окружение семьи состояло из таких же бедных еврейских ремесленников. Но душа Эсфири стремилась к запахам дальних стран. Откуда это появилось в ней? Возможно, врожденное воображение рисовало еще не оформившиеся детские картинки мира, когда она слушала, как мать читает:
— "И сказала царица: если я обрела милость в глазах царя…"
— А если не обрела? — перебила дочь.
— Тогда надо обрести, — строго ответила Хана, не отрывая взгляд от текста.
Уже в пять лет Эсфирь сидела на полу, обложенная лоскутками, и серьезно рассматривала их, будто выбирала ткань для королевского наряда.
— Папа, а ты можешь сшить мне платье, как у той дамы в голубой шляпе с кружевами? Помнишь, она шла по улице, а служанка за ней едва поспевала?
Борис оторвался от работы, взглянул на дочь и усмехнулся:
— У той дамы платье из шелка, а у нас будет из ситца. Но я тебе сошью такое, что и шелк позавидует.
Хана, слушавшая разговор из кухни, тихо улыбнулась. Она очень надеялась, что у их девочки будет иная стезя. В глазах Эсфири с раннего детства читалась дерзкая непосредственность, на что обращали внимание многие, кто бывал в доме Лахманов. Клиенты, родня, соседи сплетничали:
"Эта девица еще проявит себя! Только вот непонятно, с какой стороны…"
* * *
Однажды в их бедном квартале появился человек, которого никто прежде не видел. Торговец с большой сумкой, свисавшей через плечо, и ящиком разноцветных пузырьков в руках. Внутри переливались масла и благовония.
Эсфирь, играя у дверей, первой заметила его. Девочка, нисколько не стесняясь, подошла к незнакомцу:
— А что это у тебя так пахнет в ящике? — она поморщилась, потянув носиком воздух.
Торговец улыбнулся и открыл один из пузырьков. В воздухе разлился аромат корицы и апельсиновой корки. Девочка замерла — никогда прежде она не сталкивалась с таким запахом. И он ее не оттолкнул, напротив, лишь раззадорил любопытство.
— Это привезено из портового города, очень далеко отсюда. Там корабли приходят из стран, где солнце жгучее, а люди носят яркие ткани.
Эсфирь слушала, раскрыв глаза. Она ощутила то, о чем задумывалась не раз: за пределами их улицы существует бескрайняя, пестрая жизнь. Даже в их большом городе она есть, хотя ей туда было недозволительно отправиться куда-либо самой.
Ночью Эсфирь еще долго ворочалась на своем топчане. Лоскутки, скромные, но разноцветные, рисовались ей в полудреме неизведанными местами, звали в дорогу. Перед глазами девочки мелькали призрачные золотистые дворцы, дамы в шелковых платьях, недосягаемые жаркие страны, где солнце не знает закатов, и синие моря качают на волнах большие корабли под белыми парусами.
"А ведь мамочка мне сшила фартук — синий, с почти белым кармашком. Он будет моим корабликом с парусом”, — решила девочка, сладко засыпая.
Судьба уже начертила карту мира для прекрасной Эсфирь. Только она об этом еще не знала.
* * *
Четырнадцатилетняя Эстер-Эсфирь сидела с подружками возле своего дома, когда в их переулке неожиданно возник франтоватый господин. Такого вида люди сюда забредали крайне редко. В каком-то смысле его можно было назвать гостем из будущего Эсфири. На мужчине было темное пальто; тростью с металлическим набалдашником он громко постучал в скромную дверь семьи Лахман. Акцент сразу выдал в нем иностранца.
— Простите, — обратился он к открывшей дверь Хане, — я ищу портного. Меня направили к вам, сказав, что здесь живет мастер, которому доверяют самые сложные заказы.
— Да-да, проходите, — Хана выпрямилась и невольно пригладила и без того аккуратный пучок волос.
Эсфирь спряталась за занавеской в маленькой темной передней и с интересом прислушивалась к разговору в комнате. Этот человек был не просто чужаком — он был другим, не похожим на тех, кого девушка встречала до сих пор. И когда посетитель, представившись, заговорил с ее отцом о Париже, о моде, о салонах, сердце Эсфири забилось чаще. Она не выдержала и буквально выскочила из-за занавески.
— О, какая красивая мадемуазель! Это ваша дочь, месье Лахман?
— А я знаю несколько слов по-французски, — тут же вмешалась Эсфирь. — Je parle un peu, monsieur.
Он рассмеялся:
— Un peu — это уже начало. Париж любит смелых.
* * *
С того памятного визита прошло несколько лет. Эсфирь превратилась в стройную высокую красавицу с дерзким взглядом и стремительной походкой. Ее сноровка и тяга к моделированию одежды стали гордостью отца. Благодаря способностям дочери в его мастерскую постепенно потянулись более состоятельные заказчики.
В итоге в семнадцатилетнем возрасте ее выдали замуж за французского портного Антуана Вильюэна. Сначала ей казалось, что семейная жизнь будет веселой и приятной. Да и как было спорить с родителями, считавшими, что выбрали для нее отличную партию.
Вскоре Эсфирь родила сына. Тем не менее, погрузившись в семейную жизнь, молодая женщина очень быстро заскучала. Не такого бытия жаждала ее неугомонная душа!
Все чаще она находила повод задержаться вне дома, подолгу останавливалась у витрин, привлекавших ее внимание. Особенно манили лавки с тканями из заморских стран. Ловкие руки девушки уже давно не просто перебирали лоскутки, соединяя их в причудливые очертания будущих нарядов. Она творила из них искусство, удивлявшее окружающих.
Хана, державшаяся за больную спину, вошла в мастерскую, где теперь трудилась и дочь, помогая отцу в свободное время. Эсфирь вертелась перед большим зеркалом в бронзовой оправе на коротких, изогнутых ножках — самым дорогим и необходимым предметом в их доме, на приобретении которого дочь настояла несколько лет назад, еще до замужества.
На ней было платье из ситца, мягко обрисовывающее ее изящный стан и ниспадающее пышными складками. Глубокое декольте скрывала нежная бязевая вышивка.
— Выглядит дорого! Ты в нем на ярмарку собралась, милая?
— Да, мама. Только что закончила вышивать вставку на груди. Тебе нравится?
— Очень красиво, ты у нас умница! Но не слишком ли нескромно? — засомневалась мать.
— Ну так мы же идем вместе с папой. Все очень пристойно! — смеясь, Эсфирь откинула назад пышные каштановые волосы и чмокнула мать в щеку.
Люди оборачивались вслед Борису, ведущему под руку дочь. Один купец, заметив ее, бросил:
— Девица, у тебя талант. Ты могла бы одевать самых знатных дам.
Молодая женщина впервые почувствовала: ее жизнь изменится. Нынешняя реальность не ее удел. Она выйдет за пределы ставшего тесным мирка несмотря ни на что…
* * *
День, когда Эсфирь покинула родной квартал, был для нее лишь ступенькой к будущему. Впереди ждала Москва, а дальше Париж и вся Европа. Оставив маленького сына на попечение родителей, она попросту уехала из дома. Устроившись ученицей в модный салон в центре Москвы, девушка столкнулась с завистью и интригами. Но это нисколько не смутило ее. Талант, хватка и амбициозность быстро помогли Эсфири выдвинуться на фоне остальных товарок. Она не только повысила свое мастерство, она научилась поддерживать светские беседы, уверенно держаться в обществе.
О выдающихся способностях портнихи заговорили на приемах и балах в богатых гостиных. Ее стали приглашать в роскошные дома. Дамы наряжались в ее искусные изделия, старались перетянуть к себе в наперсницы. Имя Эсфири отныне было на слуху.
Зимним вечером возле мастерской, которую Эстер-Эсфирь снимала на паях с одной знакомой швеей, остановился экипаж. Снег облепил карету, и та выглядела как хрустальный ларец. Из него показалась дородная, но элегантная дама.
Войдя внутрь, она сняла шелковую перчатку, приподняла вуаль и оглядела помещение с видом хозяйки мира.
— Ну что ж, здесь пахнет трудом, — произнесла она низким голосом. — Посмотрим, пахнет ли он талантом.
“Боже мой… это же баронесса Элен Сольи, вдова с огромным состоянием и влиянием!” — пронеслось в голове Эсфирь. Она узнала ее по высокомерной манере говорить. Когда-то ей уже доводилось обслуживать эту женщину, но тогда сиятельная госпожа не удостоила ее вниманием. А теперь стояла здесь, в съемных комнатах простой портнихи. И это что-то да значило…
Эсфирь, не растерявшись, ответила:
— Я умею делать так, чтобы ткань заиграла.
Дама слегка усмехнулась:
— Ах, дерзость. В наше время за нее либо карают, либо вознаграждают. Посмотрим, что будет с вами.
Она устроилась в кресле у печи, расправила подол платья и добавила с легкой иронией:
— Я давно не навещала Москву и нынче приехала по делам. Мне нужно платье. Необычное. Такое, чтобы напомнить о себе всем моим здешним друзьям на светских приемах. Весьма наслышана о вашем таланте и надеюсь получить то, что желаю.
— Уверена, что вас никто и не забывал, — улыбнулась портниха.
Когда платье было готово, мадам Сольи долго рассматривала свое отражение, провела рукой по ткани и сказала:
— Великолепно. Вы не портниха. Вы — художница. И, что еще важнее, у вас есть характер.
С тех пор она стала постоянной клиенткой молодой мастерицы.
— Я возьму вас под свое крыло, моя дорогая девочка, — сказала она однажды, глядя прямо в глаза Эсфири. — Ваши руки шьют, но ваша дерзость творит судьбу. Ее нужно направить.
Эсфирь воспользовалась этим расположением. Она вошла в мир аристократии — сначала как мастерица, потом как гостья. Ее прямота удивляла и раздражала многих, но именно она делала девушку заметной.
Со страстью, с какой она бралась за любое дело, Эсфирь училась манерам, языкам, искусству общения с новым миром, в который стремилась с самого детства — еще тогда, когда сама этого не осознавала. Теперь ее чаще можно было встретить в бальных залах, чем в мастерской, склонившейся над шитьем чужого заказа. Мужчины — эти ветреники из высшего общества — обращали внимание не только на ее наряды, но и на ум.
Один из них, дипломат из Италии, влюбился в нее. Их роман был бурным, полным писем и встреч. В одном из писем он писал:
“Вы — моя Москва и мой Париж одновременно. Ваши слова звучат во мне, как музыка”.
Эсфирь отвечала:
“Ваши письма — моя отрада и мое вдохновение”.
Их встречи были полны разговоров о будущем, которому не суждено было случиться. Дипломата вызвали на службу, и он исчез из ее жизни. Эсфирь не отчаялась — напротив, стала сильнее и ясно понимала: к прежней жизни она уже не вернется.
* * *
Вечерний зал сиял сотнями свечей, а в зеркалах отражался блеск люстр. Торжественные аккорды музыки подчеркивали важность персон, собравшихся в этом пафосном собрании. Эсфирь вошла под руку со своей покровительницей, и все головы — мужские и женские — обернулись им вслед. Платье ее собственной работы было словно соткано из света и тени.
— Мадам, — шепнул один из кавалеров баронессе, — вы привели с собой звезду.
Элен Сольи прикрыла улыбку веером и достаточно громко, чтобы ее услышали окружающие, ответила:
— Я лишь открыла ее миру. Остальное она делает сама.
Эсфирь остановилась возле группы дам, с любопытством разглядывавших ее наряд.
— Какая отделка! — воскликнула одна. — Где вы нашли такую портниху?
— Я сама его придумала. Платье должно рассказывать историю женщины — и оно выполняет свою работу.
Она прошла немного вперед и легко крутанулась на каблучках, позволяя оценить свое искусство во всем великолепии. В эту минуту молодая женщина чувствовала себя на своем месте, как никогда прежде.
В зале повисла короткая пауза, затем раздался одобрительный смех. Кто-то из мужчин добавил:
— У этой девушки не только руки золотые, но и язык острый.
К концу вечера имя Эсфири звучало в разговорах чаще, чем имена знатных дам. Она впервые ощутила, что ее талант и дерзость сделали ее частью этого мира — не случайной гостьей, а сильной личностью, с которой придется считаться.
Триумф был слишком ярким, чтобы остаться незамеченным. Уже на следующий день в гостиных зашептались:
— Кто эта женщина, что осмеливается говорить в подобном тоне с дамами старых фамилий?
— Да она портниха, представляете, всего лишь портниха, возомнившая себя равной нам! — возмущались другие.
Эсфирь видела эти взгляды — одни полные любопытства, другие холодные, с оттенком презрения. Конечно, это ее напрягало, но сдаваться девушка и не думала. Напротив, ее прямота становилась одновременно и защитой, и вызовом той жизни, к которой она так стремилась.
Однажды одна из знатных дам нарочито громко обратилась к своей дочери:
— Интересно, сколько еще продлится ее мода?
Эсфирь спокойно улыбнулась, сидя рядом с своей покровительницей, и ответила:
— Мода проходит. Но мастерство остается.
Эта фраза разошлась по залам особняка, где проходил прием, быстрее, чем любая сплетня. И хотя завистники множились, именно они невольно укрепляли ее славу.
* * *
Париж был покорен. Хоть и не сразу. Баронесса вернулась к себе на родину, а ее протеже последовала за ней.
В Париже она быстро смекнула, что красота и ум помогут стать пропуском в высшее общество. Эстер довольно быстро вошла в круг богемы, с которой ее свел австрийский пианист Генрих Герц и частью коей были Ференц Лист, Вагнер, Теофиль Готье.
Герц стал ее любовником — продолжением головокружительного пути бывшей портнихи. В парижских гостиных среди актеров, музыкантов, художников и писателей все чаще появлялась интересная дама, благосклонно принимающая флирт и ухаживания.
* * *
— Кто эта женщина, что стоит рядом Герцем? – маркиз Паива наклонился к своей спутнице.
— Это всего лишь новая любовница нашего Генриха, по слухам, бывшая швея. По-моему, она прибыла сюда из холодной Москвы. Вот уж не знаю, надолго ли… — фыркнула певичка, сопровождавшая на званом вечере португальского дипломата.
"Думаю, надолго. Она должна стать моей", — маркиз решительно направился в сторону Эсфири.
— Генрих, представь меня своей даме!
— Дорогая, рекомендую тебе маркиза Альбино Франсиско де Паива Араужо.
— С вашего позволения, я украду ее шарм на этот вечер, — дипломат предложил Эсфири руку и повел подальше от всеобщего шума.
* * *
Свадьба была пышной и многообещающей. Родители Эстер-Эсфирь никоим образом не смогли бы себе даже вообразить, что их красивая девочка станет маркизой и будет жить в Париже. Но именно титул маркиза де Паива сделал ее имя легендой. И открыл двери в самые аристократичные и роскошные дома.
О, теперь Эсфирь закусила удила. Она сама принялась устраивать приемы, ее имя зазвучало в салонах. В жизни некогда еврейской простушки, наделенной смелостью, талантом и фантазией, наконец появились путешествия, которых так жаждала ее душа в детстве.
* * *
Но этот брачный мезальянс вскоре превратился в один большой скандал: молодожены начали ссориться с первых же дней. Их появление возбуждало общество, где мусолились сплетни о постоянных конфликтах и незаконной дочери маркизы от Герца. Бесконечные приемы, траты и частые отъезды Эсфири сделали свое дело — союз рухнул, и весьма громко.
Сильный характер некогда бедной швеи, словно главный дар ее матери, проявил себя вновь, когда судьба сделала резкий виток и ввергла женщину в драму. В 1872 году ее бывший супруг покончил с собой. Причины? Париж знал лишь слухи. Газеты пестрели рассказами о тайных страстях, бесконечных стычках с мужем и любовниках Эсфири. Тем не менее, имя маркизы Паива было на первых полосах не как жертвы обстоятельств, а как женщины, которую не сломили ни трагедия, ни пересуды. Она продолжала быть собой, словно бросала вызов обществу, питающемуся ее легендой.
* * *
— Чудесно, здесь просто чудесно! – Эсфирь запрокинула руки за голову и глубоко вздохнула.
Боденское озеро ласкало взор маркизы своей пронзительно-нежной голубизной.
— Пойдем, пройдемся, мон шери, у меня затекли ноги, – Элен Сольи, давняя подруга маркизы раскрыла изящный кремовый зонтик над головой. – Идем же, уже сильно припекает.
Гвидо Хенкель фон Доннерсмарк вылез из экипажа и решил прогуляться до воды. Утреннюю прохладу постепенно сменил жар. Графу захотелось освежиться, и тут он услышал женский смех.
Эсфирь скинула туфли и направилась к берегу. Она зачерпнула в ладонь озерной воды и плеснула себе на лицо. Капли скатились по щекам, словно жемчужины, и она рассмеялась — звонко, свободно, так, как смеются только женщины, уверенные в своей красоте и власти над моментом.
Граф Доннерсмарк остановился, завороженный этим смехом. В его взгляде мелькнуло то же чувство, что когда то охватывало его при виде редких картин — восхищение, смешанное с жадным желанием обладать.
— Простите, мадам, не представите ли меня вашей очаровательной спутнице?
— Маркиза Паива, — с легкой улыбкой ответила Элен.
Эсфирь чуть приподняла бровь, словно наслаждаясь эффектом от произнесенного титула.
— Госпожа, — произнес он, подходя ближе, — озеро сегодня уступает вам в сиянии.
Эсфирь обернулась, слегка прищурив глаза от солнца. В ее движении было что-то нарочито театральное, словно она знала, что каждое слово и жест будут замечены.
— Озеро лишь зеркало. Оно отражает то, что мы сами хотим видеть.
Элен Сольи, стоявшая поодаль, усмехнулась. Ее роль была выполнена, она лишь представила этих двоих друг другу — дальше Эсфирь действовала сама.
Так началось знакомство, которое вскоре стало судьбоносным. В 1871 году Эсфирь вышла замуж за прусского промышленника и графа Гвидо Хенкеля фон Доннерсмарка — одного из богатейших людей Европы. Этот брак окончательно закрепил ее положение в высшем обществе.
Но еще до этого, в 1866 году, Париж уже говорил о предприимчивости маркизы Паива: на Елисейских полях открылся ее знаменитый особняк — Hôtel de la Païva. Роскошный дворец, возведенный на средства, добытые покровительством обеспеченных мужчин и ее вторым браком, стал символом признания и успеха.
С тех пор Эсфирь блистала в роли хозяйки. Она давно освоила науку светской жизни среди богатых и знаменитых. Приемы в Hôtel de la Païva, на которые стремилась попасть вся парижская знать, стали подтверждением того, что маленькая девочка из московского переулка превратилась в легенду Парижа.
* * *
Блеск Второй империи угас, а вместе с ним угасла и ее слава. Последние годы Эсфирь провела в спокойной Силезии, в замке Нойдек, рядом с мужем. Она умерла в 1884 году, оставив после себя не только легенду куртизанки и хозяйки прекрасного особняка, но и образ женщины, которая сумела пройти путь от бедного квартала до дворцов. Ее наряды носили знатные дамы, ее имя произносили с уважением. Но сама она знала: судьба начертила карту мира еще тогда, когда маленькой девочкой она грезила о кораблике с белым парусом. И этот кораблик, пусть воображаемый, вынес ее к самому горизонту.
Сын Эсфирь, оставленный в Москве, прожил до 1882 года, но их пути так и не пересеклись вновь.
